Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 18 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2020-01-22
Внимание, свободная публикация!


Исповедь священника | Белов Андрей | Рассказы | Проза |
версия для печати


Исповедь священника
Белов Андрей

Октябрь зарядил дождями, прикрыв серой мглой разноцветье осени. В этом году осень была на редкость красива, такой она бывает раз в несколько лет: багряные, желтые, оранжевые цвета и их никогда не повторяемые оттенки до наступления дождей окружили поселок, и казалось, что эта красота охватила весь мир, радовала глаз, притупляя грусть по ушедшему лету.
    Отец Тимофей жил здесь уже вторую неделю. Он приехал в эту деревню по приглашению друга по духовной семинарии, который служил священником в церкви в соседней деревне, и хотел здесь отдохнуть некоторое время в одиночестве, ведя простой и естественный образ жизни: наколоть дров, натаскать воды из колодца… и в этой маленькой избушке собраться с мыслями, в коих у него, впервые с начала службы священником, появились сомнения по некоторым вопросам веры.
    Это был молодой еще человек, спокойный и основательный по натуре. Реденький пушок покрывал его щеки и подбородок, и этим внешность его была схожа с каноническим ликом Иисуса, как его изображают на иконах. Он родился и вырос в российской глубинке: деревушке, затерявшейся среди сибирской тайги. Всего детей в семье было трое: он, самый младший, и две сестры. Время было трудное, и чтобы прокормиться, родители работали вахтовым методом где-то на нефтедобыче. Девчонок пристроить было некуда, и родители брали их с собой, несмотря на все сложности почти кочевой жизни. Его же отправили к деду, который жил в деревне километрах в пятидесяти и был священником в тамошней церкви. Дед уходил на службу рано, возвращался домой поздно и не мог оставить мальца на целый день одного в доме, и поэтому брал его с собой в церковь.
    Так мальчик стал приобщаться к церковной жизни: там иконы протрет, там огарки свечей уберет. С самого детства он был очень любопытен и вскоре разобрался, кто на какой иконе изображен и за что стал святым. Память у детей хорошая, и он быстро запомнил много молитв, а также знал, в каких случаях, какие из молитв следует читать. Со временем подросток стал регулярно участвовать в богослужениях, стремиться жить по-христиански и уважать таинства церкви; вера захватила его душу всю целиком. Да и не могло быть иначе: это был его мир — мир, в котором он вырос и возмужал, мир, давший ему миропонимание. Сама жизнь определила его путь — навсегда связать свою стезю с церковью, с служением людям на этом поприще и самого себя совершенствовать, укрепляя в вере.
    Прошли годы, с благословения деда он поступил в духовную семинарию. Учился усердно, если не сказать рьяно. За усердие его, совсем молоденького священника, направили служить в хороший приход, с известным храмом, в одном из больших городов России. И все шло хорошо, душа его ощущала чувство гармонии с миром и с Богом, пока не пришло время ему принимать исповеди. Ну, с какими такими грехами он сталкивался в своей глухой деревушке, где все знали друг друга и были, как говорится, на лицо? Мат-перемат: чьи-то куры пролезли сквозь забор и ходили по соседскому огороду; мужик до смерти забил чужую корову за то, что та паслась на его делянке; мужики, напиваясь, жен своих били. Один раз, правда, в деревне появилась цыганка беременная, отвечавшая весело на вопросы об отце ребенка: «Не знаю, мало ли их было у меня, мужиков-то». Но как пришла, неизвестно откуда, так, родив, и ушла невесть куда.
    Тут же, в большом городе, где люди друг друга не знают и не боятся осуждения своих поступков другими, открылась ему на исповедях такая сатанинская бездна, которую и десятью заповедями не охватишь. И ведь видел он, что в основном идут не перед Богом исповедоваться в грехах своих истинно кающиеся. Приходят совесть свою успокоить, высказав все исповеднику, и вроде как переложить на него все свои грехи, а в конце услышать от священника разрешительную молитву, в коей священник отпускает все грехи, вздохнуть облегченно и продолжать жить, как жили, ничего в своей жизни не меняя. Поначалу по неопытности отец Тимофей пытался выяснить у исповедующихся, знают ли они Священные Писания, и, на свою беду, выяснил, что большинство не только не читали Ветхий Завет, но и Евангелие не открывали, и молитв не знают: «Отче наш…» наизусть прочитать не могут. Какая уж тут вера?! Кому и зачем тогда служит он? Снова открыл он книги известных богословов, снова стал вникать в их труды, да только так не нашел ответа на свои вопросы, а в душе вера-то пошатнулась.
   
    Первое время, как он поселился в заброшенной избе, пересудов у местных жителей было много: кто такой и зачем приехал в их деревню? Но стоило один раз выйти молодому человеку в рясе, как сразу же смолкли все разговоры, успокоились девчата, и народ решил: монах приехал, отшельником жить будет. Но оказалось, что был он общителен, любил поговорить с незнакомым человеком и больше, чем сам говорил, слушал собеседника, пытаясь проникнуть в суть его души и понять его, ничего сам не утверждая и ничего не доказывая тому. Кротость и смирение были в его облике, и этим он сразу же располагал к себе на откровенный разговор.
    С некоторых пор бессонница совсем истомила молодого священника: не спиться, и все тут, и мысли все вертятся в голове одни и те же, выматывают душу и тело. Каких только лекарств ни давал ему местный врач, ничего не помогало. Проворочается всю ночь в кровати и, как правило, лишь светает, выходит пообщаться с местными крестьянами. Кроме врача, никому он об этом не рассказывал: ни на исповеди, ни даже другу своему. Частенько днем на сеновале отсыпался. Как-то он спросил друга о том, кто жил в этой избе раньше.
    — И не спрашивай! Чудной человек, угрюмый, замкнутый, слова из него не вытянешь, хотя сильно набожный был. Недолюбливал его народ в деревне. Недели не прожил, как уехал. Так и стояла изба пустая до тебя, — ответил тот. — Да вот еще что: спал он всегда в сенях на сундуке, а иконы-то в избе висели.
    С наступлением дождей в поселке наступила тишина. Уже прошли надежды на второе бабье лето; все замерло в ожидании больших перемен — первых заморозков, первого снега и, наконец, наступления долгих зимних холодов с сидением поближе к печке и бесконечным чтением книг. В этой тишине где-то на краю поселка, рядом с лесом, слышались стук топора и звук ручной пилы, будто повторяющей: «Успеем, успеем, успеем…». Молодой человек вслушивался в эти звуки и думал о том, что они извечно сопровождали сельскую жизнь, утверждая неиссякаемый оптимизм людей в своей миссии — миссии созидать и верить в то, что они делают.
    Отец Тимофей провел все утро в молитвах, затем читал Евангелие, книги по истории христианства и православия. К вечеру он порядком устал; все чаще отвлекался от чтения, задумчиво глядя в окно, и мысли его уносились в воспоминания о случайных встречах с разными людьми и об их судьбах. В своей памяти он начинал тянуть то за одну, то за другую ниточку, никогда не распутываемого клубка человеческих отношений — этой извечной борьбы добра и зла: любви и ненависти, милосердия и жестокости, щедрости и алчности — и запутывался все больше и больше в мотивах поступков людей, в их жизненных целях и способах их достижения — настолько мир каждого человека был неповторим.
     Под вечер тучи разошлись, показалось солнце, уже опускаясь к лесу вдалеке от поселка, и мир вновь вспыхнул осенними красками.
    Отец Тимофей вышел прогуляться по осеннему лесу, вдохнуть свежего осеннего воздуха и навестить друга, который просил его зайти к нему в церковь сегодня вечером, взяв с собой церковное одеяние. Молодой человек шел и радовался окружающему его миру и тому, что он тоже принадлежит ему.
    На окраине поселка он свернул с дороги на лесную натоптанную тропинку и шел по ней, разглядывая разноцветье опавших листьев; чувства умиротворения, свободы, спокойствия — гармонии жизни — завладели им.
    Дойдя до того места, где тропа раздваивалась, он остановился в нерешительности, почувствовав некое волнение, вроде как от того, куда он сейчас повернет, зависело что-то очень-очень важное — что-то, что может определить всю его дальнейшую жизнь. Правая тропинка уводила к холму, с которого хорошо было смотреть на закат солнца, левая вела в соседнюю деревню.
    Пока отец Тимофей стоял так, размышляя, солнце вплотную прижалось к лесу на горизонте и стал разгораться багровый закат, охватывая все существо батюшки необъяснимым возбуждением. Он завороженно смотрел на это явление природы. Над ним в небе, как бы догоняя солнце, тихо, без единого крика, удалялся клин гусей, наверное, уже последний в нынешнюю осень. Постепенно цвет заката слился с красками осени, и отец Тимофей вдруг вдохнул полную грудь воздуха и хотел крикнуть на весь мир: «В-е-р-у-ю!» — но из груди вырвался только хрип, и он закашлялся.
    Постояв еще немного у развилки, батюшка повернул налево к церкви.
     Уже в начале сумерек дошел он до храма Божьего. У входа в церковь его уже ждал друг. Он попросил отца Тимофея принять исповедь у одной прихожанки, которая хочет исповедоваться только незнакомому священнику. Отказаться он не мог и согласился.
    Закончилась вечерняя служба и прихожане, выходя из церкви, степенно оборачивались, крестились и торопливо расходились по домам. Вот уж и иссяк поток прихожан, опустела небольшая площадь перед церковью.
    Последним из церкви вышел отец Тимофей, приняв исповедь молодой прихожанки. Во время ее исповеди ему стало дурно, на душе камнем повисла тяжесть, защемило сердце, будто он совершил то, в чем каялась она, а покаяться ей было в чем, — ох, было. «А ведь совсем еще молоденькая — вся жизнь впереди», — подумал тогда молодой священник.
     Он вдруг пошатнулся, поднял взгляд и стал бессмысленно оглядываться вокруг, не понимая, где он находится, вытянул вперед одну руку, вторую, как слепой, ищущий хоть какой-то опоры.
     — Сюда, сюда, вот пожалуйте, батюшка, на скамеечку, — услышал он чей-то вежливый и угодливый голос.
     Отец Тимофей, не задумываясь, пошел на голос и наткнулся наконец на скамейку, оказавшуюся совсем рядом. С трудом, едва дойдя до нее, он пошатнулся, голова его поникла, и через мгновение он лишился сил и беспомощно стал оседать на землю, но кто-то подхватил его и уложил на спасительную скамью. Он почувствовал во рту под языком таблетку валидола, но тут же ее выплюнул, сказав тихо:
     — Нет, не сердце у меня болит, — и часто-часто задышал... Но вот дыхание его стало ровнее и через несколько минут совсем успокоилось; отец Тимофей открыл глаза и как лежал на спине без сил на скамейке, так и стал смотреть вверх, на небо, которое было свободно от облаков и усеяно мириадами больших и малых звезд, и это творение Божие смотрело на него сверху своим зачаровывающим взглядом — удивленным взглядом множества недосягаемых светящихся звезд.
     Постепенно взор его становился все более осмысленным, и он с трудом выговорил, сам не осознавая, кому говорит:
     — Душа у меня изболелась, сомнения поселились в ней.
     — А может, это так и должно быть, ведь грехи людские — пороки человеческие — пытаетесь пропустить через свое сердце? — опять раздался тот же голос, вкрадчивый и тихий, но уже было в нем и лукавство и ехидство; голова у отца Тимофея болела так сильно, что он не обратил на это никакого внимания. — Может, пора уже и привыкнуть.
     — Священник не врач, чтобы к горю привыкнуть, — с трудом начал говорить батюшка, по-прежнему глядя на звезды. — Он имеет дело с душой человека, с ее болью. Кто-то из священников, конечно, черствеет душой и свыкается, а кто-то изначально был равнодушен к людям — таким и привыкать не надо. Почему впадаю я в уныние всякий раз после принятия исповедей?
     — Может, от того смятение в мыслях ваших происходит, любезнейший Тимофей Лукич, что предстает перед вами бесконечная пучина греховности всего мирского? И пучина эта втягивает в себя все больше и больше людей, кои даже не сопротивляются течению, влекущему их туда, и только проваливаясь в эту самую пучину, издают страшные вопли ужаса, отчаяния и мольбы о помощи и спасении, но... поздно! — ответил незнакомец.
     — Но раз все погрязло в греховности, то зачем тогда была жертва Христа? Разве что для прощения первородного греха, совершенного Адамом и Евой, за что Бог изгнал их из рая и проклял их со всем происшедшим от них родом человеческим? — спросил отец Тимофей; он уже не задумывался о том, с кем разговаривает, и даже промелькнула мысль о том, что он разговаривает сам с собой.
     — Может, оно и так, вот только прощение первородного греха, как позже оказалось, не мешает людям продолжать грешить! — услышал он в ответ.
     — Может быть, может быть: чем дольше я служу, тем все яснее видится мне, что мир катится в бездуховную пропасть. Целью жизни у одних становится желание иметь как можно больше благ материальных, а у других — иметь хоть что-то, чтобы выжить, и кумиром становится «золотой телец», а жизнь человеческая быстро обесценивается! Если помните, то Моисей, когда увидел поклонение людей золотому тельцу, разбил скрижали, на которых были написаны десять заповедей, данные людям самим Богом, но затем, простив людей, Бог вторично дал Моисею скрижали.
     — Как же не помнить, прекрасно помню-с! И, хотя Бог и не спрашивал меня, но я все-таки высказал свое мнение о том, что не надо вообще давать скрижали людям, потому что сама жизнь человеческая порочна по своей сути и представляет собой совокупность грехов, без коих не могла бы вообще существовать на земле, а то ведь откуда бы взялась сама жизнь, не греши Адам с Евой? Впрочем, я еще в самом начале этой истории утверждал, что не надо вообще изгонять Адама с Евой из рая: пусть бы плодились в раю, тогда все было бы под Божьим приглядом. Рай бесконечен, и всем бы хватило в нем места. Но меня тогда и слушать не хотели. И вот результат-с!
    Голос умолк на мгновение, а затем задумчиво добавил:
     — Впрочем, я тогда был бы не нужен! А ведь именно мне человеческий род обязан своим существованием. Да, да именно мне-с: не съешь тогда Ева запретный плод — и не было бы никакого человечества!
    «Что слышу я? — мелькнула мысль у отца Тимофея. — Я брежу?»
    Встряхнув головой, что тут же отозвалось в ней сильной болью, молодой священник продолжил размышлять, в тоже время, сомневаясь, что мысли подчиняются ему полностью: «А что бы сделал сейчас Моисей, пошел бы он к Богу вторично просить скрижали?»
     — Сомневаюсь, — услышал он вновь голос.
    Молодой священник, не обращая внимания на ответ незнакомца, продолжал думать: «Не в исповеди суть, а в полном раскаянии в своих грехах: без раскаяния исповедь — обман священника, а через него и попытка обмануть самого Бога, что является великим грехом.
     — Ты, Тимофей Лукич, палку-то не перегибай, следи за логикой своих мыслей: попытаться обмануть Бога могут только не верящие, что он вообще существует — каламбур-с какой-то, да и только. Хотя надо сказать, что истинно верующими остались только люди старого поколения, но ведь они «уходят», их становится все меньше и меньше! — как бы слыша мысли отца Тимофея, произнес голос. — И среди священников начинается разброд и неверие, и это уже не редкость.
     — Нет, не скажите, большинство священников искренне верующие, преданны своему делу и по велению души исполняют свои обязанности перед Богом: быть пастырем для своих прихожан — своего стада, — произнес молодой священник.
     — Ну за «большинство», как говорится, руку на отсечение не дам, но если говорить о тех священниках, о которых вы упоминаете, любезный Тимофей Лукич, то давайте не будем лукавить: правду сказать, их уже можно называть сподвижниками. Надолго ли их хватит? Задаю я вам этот вопрос и думаю, что не дождусь ответа.
     Батюшка утер слезы, скатывающиеся по щекам, закрыл глаза и долго тяжело дышал, приходя в себя. Он ощущал, что тот кто-то, который сидит на скамье за его головой, в чем-то прав. «Или это все же мои мысли в бреду или из-за слабости веры?» Отец Тимофей опять хотел повернуть голову и посмотреть, кто там, на том конце скамейки, но сил на это не было, и он остался лежать, как лежал.
     Прошло время. Свет фонаря совсем притушили, и батюшка наконец поднялся и сел на скамейку уже в полной темноте. Идти обратно он еще не мог, ощущая сильную слабость в ногах.
     — А какой такой истиной веры ты хочешь от людей? — обращаясь опять на «ты», вдруг произнес незнакомец. — Ведь их крестят, обращая в христианство и православие в раннем детстве, а точнее в младенчестве, когда они себя-то не осознают, не говоря уже о каком-то религиозном учении. Им не оставляют никакой возможности выбора, во что верить, а во что — нет, да и очищать крещением младенцев от грехов ни к чему: не успели еще нагрешить-то. Ты выйди на улицу и поспрашивай прохожих о вере, к которой они себя причисляют, и каждый ответит, что он, мол, православный, а начни спрашивать о христианстве, так никто не ответит, чем православие отличается от католицизма. Вот тебе и «православный»! Вырастая и задумываясь над догмами церкви, человек сталкивается с множеством вопросов, которые и порождают сомнения.
    «Откуда же сомнения возникают?» — задал он сам себе вопрос и тут же снова услышал голос:
     — Вспомни! Учил ведь в духовной семинарии историю христианства! Только вера заслонила от тебя знания твои, — ответил голос. -Откуда? Да из того, как принимался Символ веры на первом Вселенском (Никейском) соборе, созванном императором Константином в 352 году. Устав от богословских споров, видя, что они не ведут к единству христианской церкви, и стремясь как-то обойти вопрос многобожия (язычества), Константин выбрал один из вариантов Символа веры, где указывалось о триединстве Бога (Бог Отец, Бог Сын и Святой дух), и постановил его принять за догму. Политически это было, может быть, и правильно в то время, но с точки зрения веры — нет, поскольку именно с Символа веры началось создание христианства как учения в том виде, в котором оно дошло до ваших дней, — нравоучительно произнес незнакомец. — Хотя какой из Константина верующий: сам-то он крестился только в конце своей жизни на смертном одре, так до самого конца и сомневаясь в правильности своего решения.
    Отец Тимофей попытался повернуть голову и посмотреть на говорившего, но неведомая и непреодолимая сила не дала ему это сделать.
     — Но раз был создан прецедент, когда люди могли самовольно решать принципиальные вопросы веры, не основываясь на Священные Писания, то так и пошло дальше, и стало традицией, — продолжал незнакомец. — Ключевые вопросы веры стали решаться людьми по сути такими же, как и все остальные, не получавшими никогда божественного разрешения на это, и решаться стали на Вселенских соборах сообществом религиозных деятелей. Это и исповедь, и иконопочитание (молится доске, на которой некто краской изображен — истинное язычество), и крещение младенцев и новорожденных…
    Обдумывая услышанное, отец Тимофей, то ли подтверждая, то ли просто размышляя, продолжил говорить:
     — Через некоторое время после начала исповеданий начинаю я спрашивать себя: «Кто я, где, и почему все эти люди перекладывают свои грехи именно на меня?» Вера моя не пошатнулась, я истинно верю в Бога, но в моей душе сталкиваются вера во Всевышнего и неверие в церковь, поскольку понятие «церковь», согласно учению Христа, это сообщество единоверцев, а не здание, не иконы, не рясы, расшитые золотом, и не золотые подсвечники, и не роскошное убранство внутри храмов! Так верую я или нет?
     — Хорошо, давай об исповеди! Жили же люди более тысячи лет без обязательной исповеди перед священниками. Согласно Священным Писаниям, исповедоваться в своих грехах надо перед Богом — посредников между Богом и человеком нет! Несмотря на это, в тринадцатом веке устная исповедь перед священником становится обязательной, а в шестнадцатом веке священники получили право отпускать грехи по своему усмотрению. Но поскольку такого права у священников нет, то раскаяния кающихся в грехах не проходят через священника к Богу, остаются в душе священника, накапливаются там, разрушая его собственное «я» на множество чужих «я». А так, любезнейший батюшка Тимофей Лукич, не далеко и до душевной болезни, а ведь ты еще совсем молодой, жить да жить! Впрочем, лично я не переживаю о том, что раскаяние людишек не доходит до Бога, — сказал незнакомец и как-то ехидно и даже пакостно захихикал, явно с трудом сдерживая злой и страшный хохот.
    Батюшка молча слушал, весь внутренне сжавшись, потупив взгляд в землю, подперев голову локтями, упирающимися в его колена, и боясь услышать этот самый нечеловеческий хохот; ужас мурашками пробежал по его спине. Все это он изучал в духовной семинарии, и были какие-то убедительные объяснения всему услышанному, но слова эти сразу исчезали и забывались, как только он представлял себе, с кем разговаривает.
    «Помутнение разума или момент истины»? — мелькнула мысль у отца Тимофея. Батюшка чувствовал, как все более и более мутнеет его сознание. Он обернулся налево, ничего не ожидая увидеть на скамейке в темноте, и добавил, не надеясь услышать ответ на свой вопрос:
     — И в чем тогда смысл веры и жизни человеческой?
    Но из темноты слева тихо, как бы на ухо батюшке, раздался скрипучий, похожий на пропитой голос, вроде как человеческий, но все же отличающийся от человеческого:
     — В грехе, батюшка, в грехе! Рассуди сам: не будь греха, не было бы и всего вашего христианского учения, да и церкви вместе с вашим братом священником тоже не нужны были бы. Только грехи дают человеку ощущение полноты жизни и радость полной свободы, на которую так падок человек. Вся ваша вера основана на неистребимости и вечности греха. Вы живете за счет существования греха, вы им кормитесь, вроде как борясь с ним, потому и плутаете во множестве «почему» и не находите ответов.
    Полная луна, вдруг появившаяся на небе, осветила своим холодным светом все вокруг, и на мгновение повернув голову, отец Тимофей увидел страшную скалящуюся змеиную морду, длинный раздвоенный язык на мгновение мелькнул и исчез в пасти.
     — Кстати, совет тебе, батюшка: ты на ночь-то отворачивай иконы к стене ликом, — и морда, подмигнув молодому человеку, тут же исчезла — скамья опустела. Было ли это только видением, отец Тимофей понять не мог, но, взглянув на луну, невесть откуда появившуюся, подумал: «Шизофрения?!»
    Он просидел неподвижно остаток ночи и, когда полная луна начала клониться к закату, багровея на глазах, в предрассветных сумерках с трудом поплелся обратно.
    Он шел и продолжал размышлять: «Какой из меня теперь священник? Или переломить себя и ходить на службу, как на работу? Ведь чем дальше, тем будет еще труднее. Люди становятся все образованнее, все начитаннее, самостоятельно изучают историю религии, и некоторые уже в здравом возрасте выбирают себе веру, оттого и не редки случаи смены христианства на буддизм, индуизм, и на мусульманство; крещение в младенческом возрасте их уже не останавливает. А ведь еще в средневековье много лет в тюрьме беседовали с Джордано Бруно лучшие философы-теологи, чувствуя опасность для христианства в его рассуждениях о неверии в христианское учение церкви, и пытаясь осознать, как обойти эту опасность — опасность сомнений в придуманных священниками таинствах и догматах. Но колесо религии уже набрало обороты, только катится оно теперь не по средневековым булыжным мостовым, а по современному асфальту, но с теми же догматами. А ведь современного посетителя церкви не устраивает даже то, что служба ведется на старославянском языке и что поэтому понять в ней что-либо невозможно. Время полемик в церкви давно и безвозвратно прошло, и любого возражающего или усомнившегося фактически проклинают, присвоив ему ярлык атеиста, безбожника или сектанта. Прости меня, Господи, за такие слова!»
    «А иконы зачем к стене поворачивать?» — подумал отец Тимофей.
    И батюшка стал думать о своей дальнейшей судьбе.
    «Но что же мне теперь делать? Уйти из церкви? — с отчаянием подумал отец Тимофей. — Но я ведь ничего больше не умею делать!»
    Вдруг он встрепенулся, как человек неожиданно увидевший свет в сплошной тьме, и громко твердым голосом произнес:
     — Найдется и мне место среди людей.
     Все дальше и дальше удалялся он от церкви. Наконец молодой человек обернулся, перекрестился в последний раз, безнадежно махнул рукой и быстрым шагом зашагал по тропинке обратно к своей деревне. Дойдя до своей избы, уже из последних сил, не раздеваясь, молодой человек упал на кровать и тут же забылся в тяжелом сне.
   
     Отец Тимофей лихо отплясывал в одном исподнем с той девкой, которую он исповедовал последней; девка была, как говорится, в чем мать родила и залихватски крутила над головой поповскую рясу, приговаривая:
     — Вот так, батюшка, вот так, покажи, что ты настоящий мужик и ничто человеческое тебе не чуждо.
    Вместо музыки слышался топот ног, отбивающих ритм пляски. Выкрикивая, девка выкидывала в полном беспутстве ноги в разные стороны. Пыль стояла столбом, пляска шла по всей избе. Эх, хорошо, — выкрикнул батюшка, наконец-то обняв изворотливую девицу, и тут же увидел в темном углу избы там, где раньше были иконы, нагло ухмыляющуюся гадливую морду с реденькой бородкой, одобрительно кивающую в такт пляске. Козлиные ноги, ловко пристукивали копытцами, между мордой и копытами ничего не было: пустота.
    Отец Тимофей проснулся, вскочил с кровати весь в холодном поту, ощупал себя: он был полностью одет; оглянулся вокруг: в избе кроме него никого не было, и перекрестился на пустой угол избы (иконы лежали рядом на подоконнике, перевернутые ликами вниз). «Однако я иконы не снимал...» — подумал батюшка. Он взял их и хотел повесить обратно в красный угол избы, но... передумал.
    Тут он вспомнил, что назавтра они с другом договорились идти исповедоваться к старцу иеромонаху Мефодию, но поняв, что смысла в этом уже нет, молодой человек, натянув на себя одеяло, повернулся на другой бок и спокойно уснул на краешке кровати, чему-то блаженно улыбаясь.
   
     На рассвете, когда таежный поселок только просыпался, со стороны областного центра в поселок вошел аккуратно подстриженный молодой человек, неся в руках маленький чемоданчик, куда поместилось все его имущество: несколько книг, смена белья, бритвенный прибор и две иконы: Божией Матери и Николая-угодника. Глядя иногда на эти иконы, он не молился, а вспоминал мать и отца. А все же иконы ночью по-прежнему всегда висели ликом к стене, где бы он ни жил, иначе спать не мог: все мерещилось ему, что смотрят они на него осуждающе, пока он с закрытыми глазами лежит.
     — Привет, дед Мишаня! Все также самосад куришь? — крикнул он на ходу старожилу этих мест, сидевшему на завалинке бани у крайней избы и дымившему самокруткой.
     — Ну! — произнес тот, что по-сибирски могло быть ответом на любой вопрос и означать все что угодно в зависимости от интонации. — Постой-ка, постой-ка, а ты, случаем, не Тимка ли, что в попы подался, внучок нашего попа?
     Я, Михаил Евстафьевич, я.
     — На побывку вернулся или как?
     — Совсем, дед, совсем, — ответил Тимофей и присел рядом с дедом на завалинку.
     — Что так? Или тяжела оказалась служба-то поповская?
     — Кому легка, а кому не то что нести ее, а и взвалить на свои плечи не под силу, — ответил Тимофей. — Да что теперь говорить-то об этом — было и прошло.
     — Ну да, ну да… — задумчиво сказал дед и спросил:
     — Как тебя в том миру звали-то?
     — Отец Тимофей или батюшка.
     — Чем заняться-то думаешь, Тимофей Лукич? — спросил дед Мишаня.
     — Направлен из областного центра в нашу школу учителем истории, но могу подменять учителей русского языка и литературы. Ты, дед, вот что: дай-ка своего знаменитого самосада.
     Дед не спеша скрутил козью ножку, сразу же прикурил ее и дал Тимофею.
     — А в церковь-то заглянешь к деду?
     — Нет! — решительно сказал Тимофей. — К деду вечером домой зайду повидаться.
     — Ну и ладно. Поначалу пристроишься у кого-нибудь, хоть у меня, места хватит, а затем мы тебе избу поставим, раз решил остаться в родных краях, а там, глядишь, и женим тебя, — усмехнулся в бороду дед. — Поди, по девкам-то истосковался, пока семинарии свои кончал да батюшкой был?
     — Нет, дед, честно скажу, не было этого: там была совсем другая жизнь.
     — Ничего-ничего, отдохнешь душой, родным воздухом отдышишься, глядь, и про девок вспомнишь, — хитро прищурив глаза и ухмыляясь, сказал дед.
     Тимофей, докурив, затушил самокрутку о подошву сапога, встал с завалинки, вдохнул полную грудь таежного воздуха и крикнул: «Я вер-нул-ся! Прими меня, жизнь!» — да так крикнул, что птицы, сидевшие на соседнем дереве, все разом вспорхнули, а про себя подумал: «Этот мир-то прекрасен, именно этот — здесь, на земле».
     Работа в школе шла своим чередом. Он уже полностью окунулся в деревенскую жизнь, наладил отношения с дедом, с местными жителями, но тут случилась беда: помер дед Мишаня. Тихо так помер: на завалинке. Так и продолжала дымиться в его холодеющей руке самокрутка. Старуха его очумелая вбежала в избу Тимофея и запричитала:
     — Тимофеюшка, дай икону Божьей Матери, а то как же без иконы-то хоронить? У нас в доме ни одной иконы нет: Мишаня, Михаил Евстафьевич, сам неверующий был и мне запрещал иконы дома держать.
     Посмотрел Тимофей на бабку, горем убитую, отдал икону, лежащую на столе, и подумал:
     «Вот она, правда жизни: нужны все-таки иконы людям, нужны, и хоть это и язычество по сути, да Бог — он далеко, а иконы рядом — всегда есть кому поплакаться на свое горе и попросить защиты и помощи».
     Больше Тимофей никогда иконы на ночь к стене не отворачивал, да и сам спал крепко, понял, как иконам висеть на стене, и уже больше в этом никогда не сомневался.
     А как-то вышел на крыльцо поутру и подумал:
    «Надо жить — верить и жить!»

2020

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

18.09.2020
Анонсирована новая официальная книга о The Beatles
В книгу войдут сотни ранее не публиковавшихся фотографий группы. 240-страничное издание планируют выпустить в августе 2021-го.
17.09.2020
Художник из США готов отдать $1 млн/млрд за тело Ленина
Создать новый мавзолей несложно, но для него нужен сам Ленин, поэтому Датуна и хочет выкупить его у России
17.09.2020
На улицах Токио появились прозрачные уборные с подсветкой
Таким образом, иностранным гостям решили показать туалетную культуру страны
14.09.2020
“Ах, это была только шутка? Не смей с коллективом шутить!”
Йинон Магаль призвал в прямом эфире расстреливать по пятницам всех журналистов, критикующих Нетаниягу
03.09.2020
В Иерусалиме найдены древние артефакты эпохи Первого Храма
Среди находок три каменных капители среднего размера и предметы из оконных рам. Такая же голова колонны украшает пятишекельную монету Израиля.
27.08.2020
Археологи нашли "город чудес", где Иисус ходил по воде
Археологи нашли город, в котором Иисус Христос накормил пять тысяч человек двумя рыбами и пятью хлебами, исцелил слепого и ходил по воде