Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 62 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2017-09-28
редактор: Anastasia Sorce


Проклятие | Белов Андрей | Рассказы | Проза |
версия для печати


Проклятие
Белов Андрей

Рано утром, как всегда, Марфа мышкой прошмыгнула в прихожую через маленький коридорчик, минуя кухню, и вышла из дома. Сноха хозяйничала на кухне и не заметила ее. Идти было всего километр, молодая была — за 15 минут добегала, но теперь ноги болели, и о возрасте все время напоминали. Только через час она вошла в ближайшую церковь.
     Марфа подошла к иконе Святого Пантелеймона, перекрестилась, произнесла: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», — прислонилась к образу сначала челом, затем губами, опустилась на колени, и истово стала молиться. Не за себя молилась, хоть и старость уже настала в ее жизни: десятый десяток заканчивался. Шутка ли — сто лет поле свое переходила и была уже у края этого поля, но не за себя душа болела — за сына. Отец Мефодий не спеша подошел к Марфе. За много лет он привык видеть ее в церкви каждый день. Женщина ходила в эту церковь, когда он еще не был в этом приходе; все ее знали и любили. Безотказная была — всегда поможет что надо: то воск с подсвечников соберет, то догоревшие свечки, то поможет немощному человеку с колен подняться, то подскажет прихожанке, где какая икона висит, и какой от чего надо молиться. Но сейчас вид ее был растерянный и беспомощный.
     Мефодий подумал: «Ни пройти ли мимо и не мешать ей?» — но сердцем почувствовал — надо поговорить.
    — Здравствуй, Марфа, — поздоровался он.
     — Здравствуй, батюшка, здравствуй, — не вставая, поклонилась Марфа.
     — Никогда не видел тебя около иконы Святого Пантелеймона, не заболела?
     — Да, не за себя, батюшка, не за себя помолиться пришла.
     — С кем же беда случилась?
     — С сыном, батюшка, с сыном, — не поднимая на священника взгляд, сказала Марфа. — Пьет, батюшка, каждый божий день пьет — спасу нет.
     — Помнится мне женат он, ты бы вместе с женой его образумила, — посоветовал Мефодий.
     — Так жена вместе с ним и пьет, и тоже каждый божий день.
     — А друзья?
     — Так друзья остались у него такие же, что пьют. Да и те редко бывают. А те, что непьющие, так те уж давно перестали приходить к нему — о чем с ним говорить то? Какая водка дешевле или лучше? — грустно сказала Марфа. — Живу, батюшка, хоть и в собственной квартире, а как в келье: выйти из своей комнаты боюсь, сплошь за дверью мат, да ругань, да на кухню только по расписанию пускают. А еще, все требует сноха, чтобы я им комнату свою уступила, потому что она поболее будет, а то они, мол, совсем ютятся.
     — Может, Марфа, оно так и правильно будет, ведь семья же какая-никакая.
     — Так ведь и я так поначалу хотела поступить, а как узнала, что прежний ее муж спился, и квартира от него трехкомнатная осталась и, что, как расписалась она с сыном моим, Степаном, так и сдает она ее, и сюда на восемь метров к сыну переехала жить, так и задумалась. Добрый он у меня и слабохарактерный. А ведь до нее вообще водки в рот не брал. Придет с работы, а тут уж и закуска и бутылка, а закончится водка, сама, первое время, бегала, чтоб «добавить» ему. Теперь уж он к этой водке проклятущей, так привязался, что сам бегает в магазин, чтобы еще выпить, но первую бутылку — чтобы сразу с работы пришел и принял — она покупает, — Марфа перевела дыхание и продолжила: — Мне уж помирать скоро, и сына сноха водкой со света сживет — вот и квартира ее будет. Для того так она все и делает, да ведь только неймется ей — все быстрее хочется — вот и мат, и ругань в доме, и все на мой счет. Про меня, кроме как «эта стерва старая», и не говорит. А сын молчит, совсем спился и «под каблук» попал. Да родни то у меня нет совсем, а то бы завещала квартиру кому-нибудь, чтоб и ее не пропили.
     — Грех так говорить, — произнес отец Мефодий, — сын же он тебе.
     — Да... а только завещала бы, чтобы снохе не досталась. Тогда может и сына спаивать перестала бы — смысла не было бы, — тихо, но твердо, произнесла Марфа.
     — Молись о душе матушка, о душе молись, мирское все с собой в Божье Царство не возьмешь, — только и сказал Мефодий и медленно отошел от Марфы. Он всегда попадал в тупик, выслушивая простые, казалось бы, житейские, проблемы. Сам Мефодий, в свое время поступил в семинарию, чтобы уйти от всего мирского, которое для него было запутанным, непонятным, и пугало его своей сермяжной, казалось бы, простотой.
     «Грех… — зацепилось в голове Марфы слово, оброненное Мефодием. — Значит и справедливость может быть грехом?» Этого ей понять было не под силу.
     Один только грех она помнила за собой, и мысли вернули ее в воспоминания:
     «Война застала ее в Белоруссии: не успели эвакуироваться. Из-за нее, войны этой проклятой, и возраст, как говорится «на выданье», прошел. Мужиков много поубивало на войне и те, что вернулись, были нарасхват, даже и без руки или ноги. Да только они все гоголем ходили, и выбирали не спеша, да помоложе. Да и не красавицей Марфа была — обычная русская работящая баба, коими так богата матушка-Русь. Вот и родила сына от проезжего молоденького офицера, с которым на танцах в клубе завертелось у них. Офицер тот на следующий день отбыл к себе на Кубань, а Марфа все ждала — будет в срок или нет — и все в церковь ходила — молилась. К вере то ее никто не приучал: и отец и мать были неверующие — сама в церковь пошла, больше просить было не у кого. А уж как стало ясно, что беременна, тут и вера пришла, да на всю жизнь. Вдвоем с матерью поднимали сына: отец с войны не вернулся. В шестидесятых годах, когда уж мамы не стало, перебралась из деревни в город. Так и жила, в сыне души не чаяла. Как матери одиночке, завод квартиру выделил, как раз около этой церкви. Пришло время, и на вторую работу, по совместительству, устроилась, а все же подняла сына — институт окончил. И такой добрый и ласковый Степа рос, что ни худого слова, ни упрека какого, Марфа от него ни разу не слышала».
     «Все изменилось, как женился он, — с тоской вспоминала Марфа. — Женился поздно — детей уж быть не могло. Детей снохе и не надо было — дочь у нее. Дочь под стать мамаше: легла под одинокого да малахольного мужика с квартирой, поженились, а как родила, сразу и развелась — так и с квартирой осталась. Сдает теперь ее, а сама уж то ли с третьим, то ли с пятым мужем живет».
     Все не нравилось Марфе в матери и дочери, и то ведь сказано же в Евангелии у Матфея: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Итак, по плодам их узнаете их».
     Летом легче Марфе было — уезжала за город на свои шесть соток: тянулась душа к земле, вспоминая свои крестьянские корни. Пусть сарайчик маленький и крыша протекает, — лет двадцать уже просила сына подправить — а душой отдыхала она, работая на огороде и вспоминая: отца, мать, да речку их, куда с детства с девчонками купаться бегала. Да и поговорить было с кем: соседка тоже одна на огороде мыкалась. Вместе решали они, что и как посадить в этом году, цветами обменивались, а частенько и ужинали вместе, а уж как у кого, что заболит, так вместе рылись в аптечке, решая, что принять. Да и забор то между их огородами никогда не стоял: не было лишних денег ни у той, ни у другой.
     Вот уж и руки на себя наложила бы Марфа, не будь этой отдушины — этого родного кусочка земли, этого малюсенького, но столь близкого сердцу кусочка Родины.
     «А ведь и его пропьют, окаянные», — горько думала Марфа.
   
     Похоронили Марфу вскоре после Светлого Христова Воскресения. Тихо отошла. И не болела вовсе — слегла, несколько дней полежала молча, и отошла. Как жила тихо, так и померла, никого ни о чем, не прося, и никого ни в чем не упрекая. Сноха пыталась впихнуть ей ложку каши со словами: — Ешь, старая, ну что упираешься? Но Марфа, сжав губы, так и не приняла от нее ничего до самого конца.
   
     Тихая пригородная станция на майские огласилась шумной разноголосицей: начинался дачный сезон. Степан плелся за женой, кряхтя под тяжестью сумок.
     — А водку здесь возьмем, не тащить же ее из города, — деловито сказала жена.
     — Слышь, Маш, а ничего, что и сорока дней еще не прошло, может рано мы поехали? — раздался сзади неуверенный голос Степана.
     — Ничего, ничего, что ж дача простаивать будет, да и под шашлычок, на природе, оно лучше, чем в душном городе, — уверено, и даже весело, сказала жена. — И посмотреть надо, что к чему — почем ее продать можно? Я горбатиться в земле не собираюсь!
     За полчаса дошли до дачного поселка. С трудом, по номеру на угловом столбике, разыскали участок Марфы. Вошли, деловито оглянулись, заприметили кучу веток, жена Степана стала прикидывать, хватит ли их на костер, покачала головой:
     — Да, в лес надо сходить за дровами, — сказала она Степану.
     — Ну, так я пошел, — ответил Степан, привыкший беспрекословно слушаться жену, и направился к краю леса.
     Не сразу Мария обратила внимание на старушку вскапывающую грядку поблизости. По угловым столбикам выходило, что старушка возится на ее участке.
     — Ты что, старая, совсем глаза потеряла? Иди, копай на своей земле! Совсем народ обнаглел! — возмутилась Мария. Впрочем, возмутилась деланно: «Подумаешь, поставить старуху на место».
     — Вы, наверное, Маша, сноха Марфы? — спросила старушка.
     — Была, Марфы, а теперь сама по себе, — огрызнулась Мария.
     — Сейчас, подождите меня немного, — сказала соседка и ушла в домик.
     Домик, как и у Марфы, скорее напоминал сарайчик, где разве что можно было переночевать и то, только в теплую и сухую погоду. Из домика соседка вышла, неся в руках конверт, и дала его Марии.
     Мария достала из конверта сложенную вчетверо бумагу, и сразу поняла, что бумага казенная — официальная бумага. Дрожащими руками развернула она вчетверо свернутый лист, и стала читать. Прочитав, Мария уставилась на соседку невидящим взглядом. Лицо у нее: то краснело, то бледнело, и, наконец, приобрело серо-зеленый цвет. Она не могла поверить своим глазам — это была дарственная на дачу на имя соседки!
     Мария в сердцах зло разорвала в мелкие клочья документ.
     — Это заверенная копия, специально для вас делала, — тихо произнесла соседка.
     — Что случилось, — спросил подошедший Степан, неся охапку хвороста.
     — Брось все, пойдем, по дороге объясню, — сказала Мария. — Спасибо твоей мамаше — шашлык будем на сковородке жарить.
   
     Степан зашел в комнату матери — здесь еще ничего не передвинули, не перевесили; он стоял посреди комнаты, молча оглядываясь, как будто что-то родное хотел вспомнить и почувствовать. По стенам было развешено много фотографий: вот он маленький на трехколесном велосипеде, в матроске и в бескозырке; вот они с мамой в обнимку и чему-то смеются; а вот он с букетом цветов идет в первый класс. На противоположной стене он уже старше: школа, институт, стройотряд… — вся их жизнь до его женитьбы. А после женитьбы — ни одной фотографии — ничего!
     Он задержал взгляд на святом углу комнаты. Степан много раз видел эти иконы, но почему на самом видном месте стояли: Икона Божией Матери «Неупиваемая чаша», Образ Святого Вонифатия и Облик Преподобного Моисея Мурина? Не знал. Сердцем чувствовал: что-то объединяет все эти образа, то, что связано именно с ним, и понимал, что мать постоянно думала о нем и молилась. В этих иконах была боль ее души — боль за него. Он решил сейчас же сходить в церковь и выяснить все об иконах. В душе вновь просыпалось родное чувство к матери: то, что было, когда-то в детстве. Он стоял в оцепенении и вдруг голос жены с кухни:
     — Ты идешь наконец-то жрать, водка стынет, и шашлык я уже поджарила на сковородке? — кричала жена.
     Что-то близкое и родное, уже почти коснувшееся его души, вдруг отодвинулось и рассеялось.
     «Ладно, успею еще в церковь сходить — завтра схожу», — подумал Степан и крикнул:
     — Наливай — иду.

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru