Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1310 Комментариев: 0 Рекомендации : 0   
Оценка: 6.00

опубликовано: 2009-09-04
редактор: К. Санрин


Вольфрамовая Нить. Часть I. Глава 1. | Каштан | Повести | Проза |
версия для печати


Вольфрамовая Нить. Часть I. Глава 1.
Каштан

ЧАСТЬ I
   
    Оглянись!
    И я оглянусь на миг,
    Как будто беззвучный крик
    Растаял и вновь возник.
    Оглянись!
    На всё что осталось там,
    На всё что досталось нам,
    На нашу другую жизнь
    Оглянись…
    «Непара»
   
    ГЛАВА 1
   
    Однажды вечером ранней осенью 1993 года из угловой парадной дома номер 1/6 по улице Передовиков высыпала во двор шумная толпа мальчишек и девчонок 15-16 лет. Почти все они были из одного выпускного класса и праздновали День Рождения своей одноклассницы, Наташки Пастушковой. Смех, шутки, возбуждённые голоса, сверкающие глаза. И среди этого моря веселья, словно мрачный скалистый остров — я. Я, совершенно подавленный морально сознанием того, что мне ничего не светит с этой девочкой.
   
    Вот уже три года, как я по уши влюблён в рыжеволосую, со стрижкой “каре”, Альку Соловьёву, сидящую за партой передо мной. Три года беспрестанных сомнений, беспрестанной борьбы с самим собой. О да! Первая любовь, детская, платоническая, бескорыстная, в тот вечер я в очередной раз решил убить тебя, ибо в очередной раз утвердился в мысли, что Алька ко мне равнодушна.
   
    Компания разделилась на две большие группы в зависимости от того, кому в какую сторону идти, а я уж было совсем собрался отправиться домой (благо жил я в том же доме, только в другой парадной), как вдруг меня подхватила под руку весёлая, круглолицая толстушка Машка Баранкина.
   
    — Не расстраивайся, Лёшка, — сказала она.
   
    — А с чего ты взяла, что я расстраиваюсь? — спросил я её, наивно полагая, что моя безответная любовь не является общеизвестным фактом.
   
    — Просто мне показалось, что ты грустный, — пожала плечами Машка. — А знаешь, — перешла она на вкрадчивый полушёпот, — одна девочка очень расстраивается, что ты не обращаешь на неё никакого внимания.
   
    — И кто же это? — мелькнула во мне безумная надежда.
   
    — Ну-у! — чуть отстранилась от меня Машка. — Как я могу тебе это сказать? Ты должен сам догадаться.
   
    — Скажи хотя бы тогда, куда мне идти: в ту или в ту сторону?
   
    Машка вгляделась в спины наших одноклассников, и указала на группу, в которой Альки Соловьёвой не было.
   
    — Но я тебе ничего не говорила, — добавила она и с индейским улюлюканьем побежала догонять удаляющихся парней и девчонок, оставив меня наедине со своими сомнениями: идти или нет?
   
    Я постоял с полминуты и всё-таки поплёлся в указанном Машкой направлении.
   
    “Кто же это может быть? Кто?” — гадал я, вглядываясь во впередиидущих. Все они вели себя абсолютно непринуждённо, весело болтали, смеялись. И та единственная, которая могла бы меня заинтересовать, тоже смеялась. В какой-то момент она запрокинула голову от смеха и я, смотревший на её лучащееся весельем лицо немного сбоку, чертыхнулся про себя и, развернувшись, пошёл домой. “Дурак набитый! Какого чёрта попёрся за ними!? Уж кто-кто, но только не она. А остальные меня не волнуют, так что нечего даже ломать себе голову над тем, кто это там “расстраивается”!” Так я костерил сам себя, будучи абсолютно уверенным в правильности своих суждений и даже не подозревая, что “уж кто-кто, но только не она”, как раз и есть та, о ком говорила Машка.
   
    Я пришёл домой и, хоть было уже заполночь, переоделся и побежал в парк. Я наматывал круг за кругом, в ярости стискивая зубы и бросаясь из одного стометрового ускорения в другое. Гирлянды фонарей по обочинам аллей слились в моих глазах в одну бесконечную цепочку висящих во тьме сверкающих шаров. Мне было плохо, ибо я любил, а меня нет. Мне было больно, и я пытался заглушить эту боль физической усталостью.
   
    А через несколько дней по пути в школу я встретился с Ромкой Андреевым, который сидел за партой позади меня, и он “открыл мне глаза”.
   
    — Лёха, слушай, тебе Машка Баранкина на давешней вечеринке у Наташки Пастушковой что-нибудь говорила?
   
    Я понял о чём именно он спрашивает и ответил вопросом на вопрос:
   
    — Ну, говорила. А ты откуда знаешь?
   
    — И что она говорила? — пропустил мимо ушей мои слова Ромыч.
   
    Ромка Андреев был хорошим парнем. В то время мы с ним ещё не были столь дружны, как стали в последующие годы, но вполне достаточно для того, чтобы я мог рассказать ему всё как есть. Он выслушал меня и задал следующий вопрос:
   
    — И как ты думаешь, кого она имела в виду?
   
    — Да мне по барабану!
   
    — А Наташка Юдина? — Ромка знал, что я считаю её привлекательной девчонкой.
   
    — Ну, это да, единственное, — Я вновь вспомнил запрокинутое от смеха девичье лицо, но тут же отбросил от себя закрадывающиеся в сердце мысли, словно наваждение: — Но это не она. Сто пудов.
   
    Ромка сделал паузу и победоносно произнёс:
   
    — Лёха, это она.
   
    Брови мои непроизвольно поползли вверх.
   
    — Да не смотри ты так на меня! — рассмеялся Ромыч. — Я тебе точно говорю. Мне об этом Ольга вчера сказала и попросила с тобой поговорить. — Огей Ольга была девушка Ромки, также учившаяся с нами в одном классе. — Юдина не в курсе этого. Они, кстати, с Машкой поругались из-за того, что та к тебе подошла тогда. Наташка теперь думает, что ты знаешь про неё, и ждёт звонка.
   
    — Звонка-а? — округлил я глаза.
   
    — Ага. Ольга мне сказала, что они тут на днях общались, и Наташка говорила, что, мол, почему он не звонит? Короче, пиши её телефон и дерзай! Только не выдавай мою Ольгу, что это она мне всё рассказала, а я тебе.
   
    Я был растерян. Даже, правильнее сказать, шокирован, ибо Наташка Юдина была для меня как звезда в небе — недосягаемой, и потому я не то что не пытался протянуть к ней руку, а и не смотрел на неё: что толку мечтать о том, чем никогда не сможешь обладать? И я совершенно не представлял, записывая на пластмассовой линейке телефон Наташки, как буду ей звонить.
   
    — Ну что ты? — лучезарно улыбаясь, приобнял меня одной рукой за плечи Ромка и потряс. — Радоваться надо, а ты как замороженный!
   
    — Да я просто не могу поверить… И как я ей позвоню? Что скажу?
   
    — Да брось ты! Просто набери номер и скажи: “Здравствуй!”. И всё.
   
    — Ты думаешь? — неуверенно спросил я.
   
    — Я знаю, — твёрдо ответил мне Ромка и вновь по-доброму улыбнулся.
   
    В класс я входил внутренне весь насторожившись и переполняемый новыми чувствами. Я был подобен гигантской, только что построенной плотине, которая пол часа назад перекрыла шлюзы, чтобы полностью наполнить свой “резервуар”, и вот огромные территории начали затапливаться водой.
   
    В школьных классах моего времени парты были двухместными и стояли в три ряда по семь-восемь в каждом. Мы с Наташкой сидели на крайних рядах примерно на одном уровне: я с Арни Сохатым — Эрнестом Сохатовским, моим школьным сотоварищем, за третьей партой в ряду у окна, а Наташка со своей подружкой, Веркой Прониной, за пятой в дальнем от окна ряду. Таким образом, на уроках она была вне поля моего зрения. Лишь на литературе дело обстояло иначе. В классе русского и литературы парты стояли вдоль стен по периметру и в центре был ещё один ряд из парт, стоящих лицом вплотную друг к другу. Таким образом, расположение парт имело такую форму
   
   
   
   
   
   
    парты
   
   
    окна
   
   
   
    Вход в класс
   
   
   
   
   
    Учительский стол
    Классная доска
   
    и к ребятам сидящим по периметру (конечно за исключением сидящих у стены в торце класса), половина одноклассников центрального ряда сидела лицом, а половина — спиной. Это наша литераторша, Антонина Николаевна, придумала так парты поставить, для создания нестандартной, более неофициальной атмосферы на уроках.
   
    Моё место было самым крайним у стены, то есть в основании одной из ножек буквы “П”, а Наташка сидела в центральном ряду лицом ко мне и как раз напротив.
   
    Уроки литературы проходили у нас буквально каждый второй день, и я после разговора с Ромкой сидел на них, слушая Антонину (как мы называли летераторшу между собой) в пол уха, и всё поглядывал украдкой на Наташку. Иногда она поднимала глаза, и я не успевал отвести взгляд, а иногда случалось и наоборот. Но с её стороны это было не столь часто, чтобы я мог назвать это неслучайностью, и притом она ни словом, ни делом, ни выражением глаз не выдавала своих чувств. Возможно, ей, как, впрочем, и мне, удавалось это без особого труда потому, что они не были ещё достаточно сильны. Боги! Ну что стоило слегка улыбнуться друг другу?! Мы были похожи на двух кошек, застывших друг против друга и неотрывно смотрящих в глаза одна другой. Мы ждали. Она — каких-то действий с моей стороны, а я… Я не знаю, чего ждал. Я прогонял на экране памяти плёнку минувшего года, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на интерес к своей персоне с её стороны, и не находил….
   
    Наташка пришла в наш класс из другой школы в начале прошлого учебного года, по тем же причинам, что и я за год до этого: более сильная подготовка. Когда наша классная представила нам двух новеньких — Наташку и её подругу Верку Пронину, — я, измученный двумя годами бесплодного чувства к Альке и переживающий в те дни очередной приступ отчаяния от безысходности своего положения, был поражён какой-то экзотичной красотой Наташки. Возможно, слово “красота” в данном случае относительно, так как на вкус и цвет товарищей нет, и другие-то парни в классе не усмотрели в ней ничего такого слишком уж притягательного, но на меня она произвела столь сильное впечатление, что образ Альки Соловьёвой даже как-то отошёл на задний план, и я подумал: “А может мне поменять объект своего поклонения?”
   
    Я не могу объяснить, — ни вам, ни самому себе, — чем конкретно меня заворожила новенькая. (Ха! Наверное, ответь я на этот вопрос, смог бы тогда сказать, что такое любовь!) Внешняя привлекательность здесь дополнялась чем-то ещё, чему я не могу дать названия. В параллельном десятом “Б” тоже была пара-тройка весьма симпатичных, на мой взгляд, девчонок, но красота их не затрагивал моего сердца. Здесь же что-то во мне мгновенно среагировало на то нечто, чем обладала Наташка и чему я не могу дать определения.
   
    Но шли дни, а Наташка не обращала на меня никакого внимания, равно как и на остальных парней нашего класса. Она неплохо училась и ничем особенным не выделялась. Иногда я, рассеянно оглядывая класс, вдруг натыкался на её то ли затаённо-внимательный, то ли какой-то отрешённый, будто бы проходящий сквозь меня, взгляд. Но мало ли чьи случайные взгляды порой скользят по тебе? А иногда, когда мы с Арни шалили на уроке: прикалывались между собой над девчонками, или учителями, или ещё над чем-нибудь и хихикали, уткнувшись носами в парту, — я ловил на себе, как мне казалось, осуждающий взгляд Наташки. Брови у неё при этом чуть хмурились и выражение лица делалось суровым.
   
    Дни шли за днями, и я, то ли всё-таки от чрезмерной сосредоточенности на своих чувствах к Альке Соловьёвой, то ли уверившись, что шалопай (обучение в гимназии и хорошая успеваемость не мешали мне проводить вечера на улицах, в тусовках с людьми, совершенно иного социального круга, чем те, с которыми учился) и “квазимодо” (у меня очень тяжело проходил период полового созревания и в те дни на моём лице ещё частенько расцветали нарывы, вызывая во мне громадное ощущение ущербности) вроде меня, ну никак не может заинтересовать такую, как Наташка Юдина, перестал о ней думать и вновь с головой погрузился в трясину своей безответной любви. Лишь когда Наташка отвечала на каком-нибудь уроке у доски, я, вглядываясь в черты её лица, чувствовал, как что-то мучительно-притягательное томило душу. Так, колеблясь, зачаровывает и манит к себе крохотное пламя свечи, горящей в кромешной тьме.
   
    А ещё у неё были потрясающе вкусные духи. Я буквально растворялся в удовольствии, когда она проходила достаточно близко и я вдыхал их аромат! До сих пор не знаю, как они назывались, и до сих пор растворяюсь, когда где-нибудь — в метро, в автобусе, на улице, — улавливая похожий запах.
   
    Так прошёл весь десятый класс, начался одиннадцатый. И вот теперь, после разговора с Ромкой, я поглядывал на неё на уроках литературы, отводя взгляд, когда она заставала меня за таким “наблюдением”, и всё не мог решиться позвонить. Не мог я просто так взять и позвонить девушке, с которой хоть и учился целый год в одном классе, но и парой фраз за это время не перекинулся! Ну и в какой-то мере ещё играла роль та мысль, что так быстро сместить своё внимание с одной девчонки на другую — это вроде как предательством попахивает; предательством не столь девушки — я ведь не был героем Алькиного романа, — сколько тех чувств, которые я к ней испытывал. Но вновь и вновь вспоминая тот недавний вечер у Наташки Пастушковой, когда я первый и последний раз пригласил Альку на медленный танец, вспоминая выражение досады на её лице, с каким она поднималась с дивана мне навстречу (потом-то я понял его: рядом с Алькой сидела Наташка, и Алька, знавшая, в отличии от меня, о её симпатии ко мне, досадывала, что я, вместо того чтобы пригласить Наташку, которой нравлюсь, приглашаю её, которой безразличен), вспоминая своё недоумение и сожаление от того, что, танцуя со мной в тёмной комнате среди других пар, Алька столь явно отстранялась от меня, я, в конце концов, избавился от ощущения предательства со своей стороны.
   
    Я позвонил Наташке где-то через неделю после того, как Ромка Андреев рассказал мне о ней, и то только после того, как Ромыч поговорил со мной второй раз; а так я бы мог ещё долго пребывать в сомнениях.
   
    — Лёх, ты звонил Наташке?
   
    — Да нет ещё, Ромыч. Я просто не представляю, что ей сказать!
   
    — Тьфу ты! Опять двадцать пять! Лёх, да это такая мелочь! Позвони, договорись о встрече, а там всё само образуется.
   
    Я недоверчиво слушал дружка, думая о том, что ему-то со стороны легко говорить, но вместе с тем и понимая, что если я хочу что-то сделать, то делать это надо сейчас. И я позвонил. Позвонил в тот же вечер. Долго ходил кругами у телефона и, решившись, наконец, набрал номер. Трубку подняла Наташка и я сказал:
   
    — Привет. Узнала?
   
    — Узнала, — без заминки ответил мне бархатный и, как мне показалось, какой-то грустный девичий голос на другом конце провода. Признаться, её ответ меня удивил, ведь мы никогда раньше не говорили по телефону, и я полагал, что она меня не узнает.
   
    — Встретимся? — Ха! Я был более чем лаконичен, да?
   
    — Давай. Только не сейчас. Через час. Мне как раз собаку надо будет выгулять.
   
    — Хорошо. Где?
   
    — Давай у “Молодёжной моды”. Прямо перед входом.
   
    — Хорошо. Через час.
   
    Я положил трубку, и адреналин — организм запоздало среагировал — взбудоражил мою кровь. Через час. Через час я увижу её. С ума сойти! Кто бы мог подумать! Я и Наташка Юдина! Рехнуться можно!
   
    И мы встретимся через час. И в сердце моём, где три года клокотала лава мальчишеской любви к Альке Соловьёвой, откроется маленькая трещинка, через которую всё то невостребованное тепло, вся та невостребованная нежность, что копились во мне долгих три года, начнут просачиваться наружу, к ногам девчонки с короткой мальчишеской причёской, слегка восточным разрезом глаз цвета тёмного янтаря с россыпями коричневых вкраплений, и отрешённо-задумчивым взглядом Снежной Королевы. Да, крохотная трещинка, которая под взглядом этой темноволосой девочки будет то расширяться, то вновь сужаться, и которая, в конце концов, разорвёт моё сердце на куски.
   
    *****
   
    “Молодёжной модой” назывался небольшой двухэтажный магазин одежды, недалеко от Наташкиного дома; он и ныне там — в самом конце Индустриального проспекта. Я пришёл к его входу на 15 минут раньше срока и мерил шагами площадку под навесом крыльца. “Мода” уже не работала. Было темно, холодно, и тонкий слой снега укрывал заледенелую землю. А я ходил, сунув руки в карманы куртки, по периметру площадки и ждал. И волновался. Я представлял, как она придёт, как я дам ей руку и как мы пойдём; не важно куда, просто пойдём. Я гадал какая у неё собака, но догадки мои оказались неверными. Я представлял, как скажу ей, что она меня совсем, не знает, и думал, что она мне скажет в ответ. Я думал, что мы, должно быть, совершенно разные, и я не тот человек, который ей нужен. “Как там о ней говорила Машка?.. “Самая лучшая девочка в классе”, “видит в людях только хорошее”. А я вижу только плохое. Боги! Да между нам должна быть целая пропасть!”. Я думал, что я из абсолютно чуждого ей мира. Мира вечерних улиц, тёплых подвальных катакомб, затянутых сигаретным дымом шахт-колодцев парадных, ибо хоть я и учился в гимназии, но в кругу уличных тусовок тех, кого тогда называли шпаной, я был более настоящим, чем в школе. И ещё я думал, что вернусь туда, откуда хочу сейчас уйти, туда, где любовь выжигает мозг и душу, причиняя лишь боль — в Миры-Пустыни, как я это называл.
   
    Потом я перестану так думать, но слова, написанные мною в Дневнике за день до нашей с Наташкой встречи: “Я вернусь туда, откуда сейчас ухожу”, — сбудутся…
   
    …Придёт время, и я вновь буду стоять среди выжженной пустыни, с мечом в руках. Моя опустошённая душа будет вновь стоять там, обжигаемая то ледяным, то горячим ветром.
   
    От холодного ветра песок станет твёрдым и хрумкающим, побелеет от инея. Морозной синью окутается даль, и с бледно-голубых небес сквозь прозрачный воздух ринется на меня этот ветер-Холод. Из-за горизонта придёт вьюга, заметая все следы, снежные смерчики закружатся вокруг меня. Пойдёт снег, но Ветер унесёт его прочь. А я всё будут стоять. По каменной почве, точно живая, заструится позёмка. Под моими ногами будет лёд, и ледяная пустыня будет стелиться на все четыре стороны, в стеклянное Ничто. И над всем этим — солнце, холодное, бело-голубое, не греющее, а лишь ослепляющее своим сиянием солнце.
   
    А горячие ветра… Горячие ветра придут сразу, мгновенно. Я даже не буду сознавать в первые секунды перемены; буду стоять уже под палящими лучами и всё-таки ещё чувствовать ледяное дыхание Холода.
   
    Жара. Обжигающий до боли, до скрипа зубов, до крика песок. Горячая муть воздуха. И вновь солнце, но уже жёлтое, солнце, плавящее небо. Вдали, в тучах песчаной пыли, закачаются на тонких ножках-хоботах чёрные воронки огромных смерчей. Но они разобьются об меня, об мою душу. И вновь будет Холод и лёд, а потом вновь жара и песок…
   
    Боги мои! Неужели я, тогда ещё не ослеплённый той лаской и болью, которыми овеет меня моя нечаянная кареглазая любовь, как-то предчувствовал, предвидел предначертанное мне судьбой?
   
    *****
   
    Наташка пришла, и все мои сомнения исчезли, словно призраки. Хм. Должно быть она действительно была Ангелом, как я стал порой называть её в своём Дневнике.
   
    — Привет, — сказал я.
   
    — Привет, — сказала она. — Ты давно меня ждёшь?
   
    — Да нет, не очень.
   
    Джек — чёрно-белый коккер-спаниель — обнюхал меня и, видимо удовлетворившись осмотром, стал петлять по площадке, которую я мерил шагами в минувшие 15 минут.
   
    — М? — я подставил ей левую руку, она взяла меня под локоток, и я почувствовал в этот момент что-то… что-то сродни тому, когда одна деталь чётко стыкуется с другой, и ты понимаешь, что здесь всё должно быть именно так.
   
    — Ну, что ты мне скажешь? — заглянула она мне в лицо, чуть склонив голову набок. В этот момент она была похожа на маленькую девочку, которая задала вопрос и теперь с робостью и любопытством ожидает ответ.
   
    Я тоже посмотрел на неё и, улыбаясь, сказал:
   
    — Я не думал, что у тебя спаниэль.
   
    — А кто ты думал у меня?
   
    — Ну, там, доберман-пинчер или чао-чао.
   
    — Почему?
   
    — Не знаю. Просто так представлялось.
   
    — От чао-чао шерсти много, но зато они псиной не пахнут, — серьёзно сказала она. — А ты вообще любишь собак?
   
    — Да так. Просто с ними возни много. Выгуливать надо каждый день и прочее. Кошки мне больше нравятся.
   
    — А я не люблю кошек.
   
    — Да?
   
    — Ну, не так чтобы уж совсем, но собак я люблю больше.
   
    Мы чуть помолчали, и я сказал (подразумевая то, что не замечал её интерес к своей персоне):
   
    — Я, наверное, невольно причинил тебе много неприятностей? Но ведь я совсем не такой каким ты меня представляешь.
   
    — А какой ты?
   
    Её простота и открытость подкупали.
   
    — Это трудно объяснить, — с улыбкой ответил я.
   
    — А ты объясни как можешь.
   
    Это были последние “серьёзные” слова того вечера, и лёгкое напряжение, возникшее, когда я произносил их, пропало.
   
    Потом мы просто шли к её дому так, словно это не первая встреча, словно мы уже так когда-то шли, и так же с треском ломались под ногами слюдяные панцири вымерзших луж, и так же кружил вокруг Джек, увлечённый своими делами; шли, словно 16 лет мы спали и видели сны, а теперь проснулись и вот вновь идём под ручку, как когда-то в прошлом, о котором не помним ничего, кроме того, что оно было. Мы шли и о чём-то говорили, ещё осторожно, но с глубоким, подсознательным ощущением, что всё встало на свои места, что разомкнутое некогда кольцо вновь замкнулось.
   
    — Вот здесь я живу, — сказала она, когда мы подошли к её парадной. — Это вот окно моей комнаты. Мы там с Павликом живём. А это родительская спальня, — она указала на соседнее окно.
   
    — А Павлику сколько лет? — спросил я.
   
    — 12.
   
    — А старшему брату сколько?
   
    — 20. Но он сейчас редко здесь появляется. У знакомой какой-то живёт.
   
    — Да-а, большая у вас семья, — с улыбкой произнёс я. — Встретимся завтра?
   
    — Давай. Во сколько?
   
    Мы условились о встрече, попрощались, она вошла в свой подъезд, а я пошёл домой. Я шёл и думал, что, наверное, надо было поцеловать её в щёку, но потом мысль эта исчезла, вытесненная тихой радостью и неверием, что всё это произошло со мной.
   
    Так закончилось моё второе в жизни свидание. Так закончилось 3 декабря 1993 года.
   
    *****
   
    Вообще-то у меня плохая память на даты, но эту я запомнил. Вернее даже не я, а мой Дневник, который я вёл с 14-ти лет. В нём я записывал не столько то, что сделал за день, сколько какие-то свои душевные переживания или рассуждения по тому или иному поводу. Так вот, в последних числах мая 93-го, то есть в конце десятого класса, мне приснился сон, который я описал в своём Дневнике. В том сне я стоял около боксёрского ринга и какой-то мужчина говорил мне: “Тебе осталось 336 кругов”. Он произнёс эту фразу совершенно обычным голосом, вовсе не пророчески-громоподобным, как иногда показывают в фильмах, как человек слышит глас Бога или какого-нибудь духа, и имел ввиду то, что я должен пробежать ещё 336 кругов вокруг ринга. Я чётко помню своё осознание этого во сне. Но вместе с тем я столь же чётко помню и осознание того, что это КОЛИЧЕСТВО ДНЕЙ, которые мне осталось прожить ДО ЧЕГО-ТО.
   
    Проснувшись, я сразу описал всё это в Дневнике, и последняя фраза была такова: “Это число принесёт мне удачу. 336”. Это было между 27 и 31 мая, и тогда я, естественно, ещё не знал о том, что Наташка положила на меня глаз. И ещё я отсчитывал 336 со дня сна, получая дату, приходящуюся на следующую весну. Представьте же моё удивление, когда незадолго до Нового Года я отложил 336 не со дня сна, а от начала 93-го, и получил 2 декабря! 2 декабря было 336-ми сутками года и по их истечении, на следующий день, я встретился с Наташкой. Случайность? Я не верю в такие случайности! Но я пойму тех, кто мне не поверит. Я пойму, ибо даже сам порой говорил себе: “Чу! А не привиделось ли тебе всё это? Может, ты где-нибудь ошибся с подсчётами?”. Я пойму, ибо сам вряд ли поверил бы, расскажи мне кто-нибудь нечто подобное. Я пойму, ибо сознаю, что, не сохрани я свой Дневник, то под воздействием разума и времени я усомнился бы в реальности собственных воспоминаний, и стал бы в итоге думать, что, мол, да, что-то там такое было, но всё это чушь, детский бред. Но я его сохранил.
   
    По окончании в 94-ом году школы я поступил в военное училище и зарыл все свои Дневники на даче в лесу из опасений, что если оставить их дома, то кто-то их найдёт и прочитает. А когда через 13 месяцев, в августе 95-го, во время первого курсантского отпуска, я пришёл на место схрона, то с ужасом понял, что не могу точно определить местонахождения тайника. Конечно, я делал в сознании кое-какие зарубки, закапывая тетради, но прошло больше года! Копнув в одном месте, в другом, я в отчаянии опустился на землю и воткнул штык-нож рядом с собой. Посидев минут десять с опущенной головой и проклиная сам себя, я уж было собрался уходить, как вдруг заметил вокруг штыка слабые борозды на земле, словно застарелые шрамы. Это были следы штыковой лопаты, которой я снял пласт дёрна минувшим летом. Я воткнул нож аккурат в место захоронения Дневников!
   
    Радости моей не было предела, но она заметно поубавилась, когда я достал из-под земли полиэтиленовый пакет с тетрадями и увидел, что в нём образовался конденсат, отчего тетради наполовину сгнили.
   
    Тетрадей было три. Одна, — мой первый Дневник, — сгнила полностью, вторая на 90 процентов и третья на 50. Майский сон был во втором “томе” и от его описания осталась лишь последняя строчка (но ведь осталась!): “Это число принесёт мне удачу. 336”. В третьем, наиболее сохранившемся томе, была дата первой встречи с Наташкой — 3 декабря 1993 года.

 




комментарии | средняя оценка: 6.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS