Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1406 Комментариев: 3 Рекомендации : 0   
Оценка: 5.00

опубликовано: 2008-12-29
редактор: (maf)


Податель сего, | М.Ш. | Рассказы | Проза |
версия для печати


Податель сего,
М.Ш.

А вот казалось бы: ну какая же ерунда, какая же, в сущности, нелепейшая малость — коробочка с акварельными красками. И вот такие малости, такие — внешне — ерундовинки, подчас заставляют человека ступать в непонятное без абсолютного на то желания.
   
    В коробочке с акварельными красками Алек хранил свои сбережения. Сберегались они ни на что, просто так, для уверенности. Денег там было вроде бы и немало, а вроде и не так много — как посмотреть. Меж тем, Алеку минул 27-ой год. А когда тебе 27, мир лежит перед тобой покорно, как добрая и сытая собака. Мир лежит перед тобой зовуще, садом расходящихся тропок: выбирай по душе. Алек же тропок не выбирал и вообще старался не думать. Работать он особо и не работал: решал контрольные по химии студентам; что года через два свелось к комплексу действий сугубо механистических, без выдумки.
   
    По будням Алек приходил в институт, поднимался на второй этаж и вставал на привычное место. Здесь его все знали, да и он сам знал почти всех, и всё ему было привычно и знакомо. Шумность сменялась патриархальной тишиной и нечаянной гулкостью сводов; большая перемена оглашалась рокотом дальней безвекторной силы. Ширясь и набирая вес, кипучий белозубый поток плавно огибал углы. Иногда от потока кто-то отделялся и шагал вбок, на ходу доставая тетрадь и мятые деньги. Тогда Алек получал работу. Много чаще этого не происходило.
   
    И вот, в один из таких дней, Алек пришел домой и захотелось ему пересчитать свои сбережения. Чего греха таить, любил он это дело. Он приставил колченогий табурет, залез на него, придерживаясь за стену; открыл антресоль. Встал на цыпочки, потянулся к коробке с елочными игрушками и гирляндами. Начал нашаривать, потея и отдуваясь от пыли, летевшей в лицо. Коробочки не было.
   
    Алек выгреб антресоль допуста. Перетряс все коробки, разложив содержимое на полу коридора. Заводясь, стал перебирать все заново, сначала откладывая, а потом отбрасывая в сторону. Коробочки не было. Черное удушье подступило вплотную.
   
    Алек подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. На стекле трепетали линзочки капель. За ним, сквозь негустую листву тополей, белел опустевший двор. Дождь прочеркивал угол неба наискось. Ветер бренчал гнилой жестью карнизов и водосточных труб, рябил верхнюю воду луж. Под провисшим навесом, запрокинув лицо и утопая в маслянисто-черном руками по плечи, сосед Коля копошился под капотом автомобиля.
   
    И вот тогда Алек все вспомнил. И вот тогда Алек все вспомнил и издал ртом горестный фотоаппаратный звук.
   
    Он оделся и вышел на улицу, чересчур аккуратно неся тело. Коля все возился под навесом.
   
    — Сосед, — сказал Алек и сделал шаг вперед. — Сосед. Отдай деньги.
    — Какие еще? — ответил тот, скосив набок лицо и насильно корчась.
    — Я тебе дрель давал. Дрель давал с коробкой. Там были, внутри.
    — Не было там ничего.
   
    Алек мочал, опустошенный. Дождь спал. Подрагивая, поднималась примятая трава. Набухшая земля парила. Мир, огромный дружелюбный мир, проваливался в затянутость паузы.
   
    — Не отдашь?
   
    Коля разогнулся, вытер лицо нечистой серой ветошью.
   
    — Не было никаких денег.
    — Ты машину купил, — аргументировал Алек.
    — Купил и купил.
    — На какие шиши?
    — Скопил. Скопил и купил. Тесть добавил.
   
    Помолчали.
   
    — Значит, не отдашь? — утвердил Алек. — Хуже будет.
   
    Коля шевельнул пятнистыми пальцами, тронул бугристую шею.
   
    — Смотри, сосед. Не по-людски…
   
    Коля молчал, сопя и надувая щеки. Тогда Алек развернулся и вышел со двора.
   
    Он двигался, подняв плечи и поводя руками как кукла. Отповедные и проповедные слова без усилий ворочались на языке, в силе своей формируясь до убойности. Алек шел, продолжая разговор. Случайный свидетель мог услышать обрывки фраз: «всю жизнь дверями в аптеке хлопать», «Христом Богом прошу», «два часа драки», и многие другие интересные словосочетания.
   
    В полузабытьи, не прекращая сеятелем усыпать обочину проклятиями и увещеваниями, Алек забрался довольно далеко и забрался бы и дальше, не повстречайся ему трое. То было классическое здешнее уравнение с тремя неизвестными, не имеющее ни решения, ни корней. И у Алека спросили закурить, и у него спросили прикурить, и у него спросили почем куры в Кабарде, и у него поинтересовались, имеет ли он что-то против пацанов. Алек не имел и имел одновременно, но внешне обозначил первое и, в общем, как-то все обошлось.
   
    Отделавшись от троицы, Алек позволил себе оглянуться и обнаружить себя в районе, известном своей неблагополучностью. Кругом кособочились низкие полусгнившие дома. Кисло пахло нищетой и неустроенностью. Опускался вечер, придавливая неспешных прохожих и косые клубы малиновой закатной пыли. Мухи чертили ленивые дуги в широкой полосе низкого света. С тенистой стороны улицы, из открытых окон первого этажа, слышался неясный гомон. Над крылечком с обломанными перильцами висела побитая вывеска «Пивбар Сакунтал». На вытертом порожке, закрыв один глаз и обернувшись хвостом, дремала грязная кошка.
   
    — Достойный финал дня, — сказал Алек и шагнул в сыроватый полумрак помещения.
   
    Внутри стояло с десяток столов с металлическими ножками. За ними, держась за кружки как за штурвалы, выпивало разномастное мужичье. Под ногами шуршал нанесенный песок. Кругом валялись рыбные кости и жирные обрывки газет. За барной стойкой, склонив по-бычьи голову, смотрел исподлобья бармен.
   
    — Сделай две, — сказал ему Алек.
   
    Свободных столов не было. Только у дальней стены сидела одна за столом женщина лет тридцати. Стол перед ней был пуст. Она сидела, застыв, как птица, спящая на ветви. Руки лежали прямо и скорбно. С безразличным отвращением женщина смотрела вперед. Алек подсел и, оставляя дном влажный след, пододвинул ей кружку. Легкое движение прошло по широкому круглому лицу. Разгибаясь, дрогнули вялые пальцы.
   
    — Вот житуха, — сказала женщина и медленно выпила кружку, не отрываясь.
   
    Алек пил молча, втягивая холодное пресное пиво и ощущая его течение за ребрами.
   
    Широко расставляя ноги, подошел один из мужиков.
   
    — Пойдешь со мной, Оля?
    — Нет такой причины, — ответила та, не поворачивая головы, и сморкнулась в угол двумя пальцами.
   
    Мужик повернулся и вышел, ступая, как уставший конь.
   
    — Я с отцом разругалась, уехала — сразу замуж вышла, зимой, — вдруг заговорила Ольга, утвердив взгляд на стене за Алеком. — Зимой приехала, а в августе уже жить с ним стала. Мне еще пятнадцати не было. А он на восемь лет меня старше. Так у меня мамка потом приехала туда, хотела его посадить… Ну так я-то — при формах уже, кровь с молоком. Бабушка мне все говорила, плакала: «Ольга! Еще цветок не успел расцвести, как ты уже с мужиком живешь». Молчи, говорю, бабулька. Бабушка у меня самый замечательный человек на свете.
   
    Алек молчал.
   
    — В пятнадцать первую родила. Вот, считай, мне тридцать сейчас будет, четырнадцать — дочке. Младшую потом через год. Погодки они… Нас вообще посадили из-за его отца. Убили мы его. Он выделывался-выделывался — и довыделывался. Приходим с дискотеки, мамка ревет — ну это свекровь моя. Я говорю: чего плачешь? А она: он меня, сволочь, довел. Я к нему прихожу в комнату и говорю: слушай, может, хватит издеваться над мамой? И так всю жизнь издеваешься… А он выделывается. Я говорю: задушу тебя. А он: бери, и души. И пришлось задушить. Вот если бы он мне не сказал. И не надо тут силы, он не сопротивлялся даже. Сказал — души, ну я и задушила, и все. Муж только рядом посидел, видел. А потом мы его взяли, унесли на чердак… Мамка нам помогла, свекруха моя, царствие ей небесное… Подвесили его. И я утром с понтом иду белье весить, и он — висит якобы. Побежала на телефон сразу. Участковый приехал, «скорая» приехала. Срезали его, все сделали… Уехали. Всё…
   
    Алек достал сигареты, закурили.
   
    — А об этом только мы трое знали. Я, муж, свекруха. И она взяла, дура, рассказала своей сестре, она в Архангельске живет. А та взяла и трепанула кому-то в деревне. И вот тебе — через семь лет — менты приезжают… Я тебе говорю: через семь лет. Поехали раскапывать, с экспертом. Купили шила пацанам нашим местным… А мороз, земля промерзла… Они копают там, выкапывают. Я дома сидела, с экспертом. Иду в отказную, мол, ничего не знаю. Приезжают — и сами-то пьяные. И тех напоили, и сами пьяные. Не могли, говорят, выкопать. Ну, меня за шкварник — и в ментовку. По деревне меня ведут — вот так, а не могу идти, тяжело, кошачьи тропки. Сейчас, говорят, выкинем тебя с моста. Кидайте, говорю… Дали шесть с половиной, мужу семь с половиной. Они потом второй раз ездили, кости там брали, не знаю. Семь лет давности, на момент совершения преступления несовершеннолетняя — я и отсидела только три года. Четырнадцать лет мне было. Сам выделывался. Молчал бы — было бы все нормально… Муж освободился… Приехал сюда, за мной. Мы встречались у моей тети. Ну, встретились, я говорю: пошли к моей тете. Приходим к ней, моя сестра ушла сразу же, даже разговаривать не стала. Его не любит никто. У меня же четыре ножевых ранения от него.
   
    Ольга откинула тугой сноп русых волос, показала белый рубец на шее.
   
    — Помню, я пришла к сестре, заревевшаяся вся, дочке месяца три было… А он как раз лося убил. Прихожу, говорю: Лида, проводи меня, пожалуйста, на автобус. Он у нас в восемь утра идет, на Березник. В город хотела, у меня тут мама жила, и бабушка была. Не могу, говорю. А ребенок — знаешь же, он в чужом доме не может. Ладно, говорю, Лида, пошла я. Сумки оставила все, я же там мясо еще хотела в город привезти… Пошла к нему домой. Муж у меня деньги отбирает — и Лидка приходит. Ну Лидка ему тут сказала, он на колени встал, все, больше обижать ее не буду, и ничего. Короче, я обратно сумки все домой, с пеленками со всеми. Вот. Он говорит: больше пить не буду. Только Лида ушла — он мне по морде, деньги забирает и идет за «шилом»…
   
    В черном проеме двери возник прежний мужик.
   
    — Я в последний раз интересуюсь, — сказал он, клонясь белым непропеченным лицом. — Я в последний раз интересуюсь: пойдешь со мной, Ольга?
    — Есть причина, — ответила Ольга и вышла, смотря насквозь.
   
    Мужик безынтересно потянулся следом.
   
    В одиночестве Алек сидел недолго. Вертлявый и суетливый старик, похожий на гнома, опустился напротив. Шапка его седых волос смотрелась инородно и неправдиво, пухло. В неровной поросли щек, колеблясь, желтели табачные крошки.
   
    — Я вот думаю, человечество когда-нибудь через пьянство кончится, — сказал старик, подмигнув.
   
    Вопросительный знак в конце фразы хоть и был в треть обычного, но слышался явно и приглашающе.
   
    — Чего вдруг через пьянство? — возразил Алек.
    — Так ведь нельзя же столько пить. Возьмем, к примеру, русского человека…
    — За что возьмем?
    — Так вот в том-то и дело, что брать русского человека уже практически не за что, истончился русский человек, обтрепался, обветшал… Или вот можно еще как школьной задачке взять, за «икс». Берем русского человека за «икс», хорошо звучит?
    — Хорошо. Ведь это же действительно «икс», только географически определенный.
    — То есть?
    — Я имею в виду, что кто здесь живет — тот и русский, будь он хоть китаец. Следовательно…
   
    Разговор прервался шумом бессильной драки. Двое покатились по полу меж столов, матерясь. Один лез другому в рот кривыми пальцами, словно пытаясь что-то достать.
   
    — Во дают, — сказал Алек.
    — Дела, — ответил старик.
   
    Драчунов со смехом вынесли, не разнимая.
   
    Алек рассказал старику историю своих злоключений.
   
    — А ты его убей, — сказал старик и бросил щепоть соли в кружку. — Где, говоришь, он работает?
    — Водитель он, на бензовозе ездит.
    — Тю-ю-ю… Так тут случай чистый… На каждом бензовозе цепь до земли висит, статику снимать. Видел? Берешь провод, метров тридцать. Идешь на объездную дорогу, они все там ездят. Бросаешь «соплю» на ЛЭП… Сообразишь?
    — Соображу.
    — Ну и вот. Провод под напрягой поперек дороги прокидываешь. И сиди, поджидай.
   
    Старик поднялся, крутанул кепку:
   
    — Ну, бывай.
   
    Немного спустя, поднялся и Алек. Спускаясь с крыльца, прикинул: «А и в самом деле, убить бы его. Баба с возу — кобыле легче».
   
    Путь стоял неблизкий. В сумерках остывали пустынные улицы. Тишину нарушал лишь игольчатый комариный писк да перестук колес дальнего поезда.
   
    «А, все-таки, человек — занятное существо» подумал Алек, пройдя пару кварталов: «Не буду я его убивать. Поговорю с ним. Найду слова. Неужели не поймет?»
   
    Жадно скурив у подъезда последнюю сигарету, Алек поднялся к себе, разделся и лег.
   
    «Нет, даже говорить я с ним не буду, а напишу письмо. Так верней.»
   
    Засыпая, Алек подбирал первые слова для письма. В голове почему-то вертелось «Податель сего,»; именно так — с запятой — и вертелось, и Алек хотел уже было тому раздражиться, но не успел, потому что заснул.

 




комментарии | средняя оценка: 5.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru