Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 694 Комментариев: 1 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2008-12-25
редактор: К. Санрин


Ловец слов | Усманова Александра | Фантастика | Проза |
версия для печати


Ловец слов
Усманова Александра

***
    Что-то было подле оврага. Или кто-то.
    Молодая женщина выпрямилась, аккуратно уложила травы в корзинку, сунула ножик в чехол и посмотрела из-под ладони. Восходящее солнце успело разогнать туман, и только над логом плескалось марево, дробя солнечный свет на тысячи острых бликов. Глядеть было неприятно, но главное увидеть удалось: не зверь — человек.
    Хромуня всегда была зорче других. Может потому, что глядела не под ноги, а разглядывала каждый листок, былинку, птаху. Вот и Махичей она первой увидела, помчала в село, да взрослые отмахнулись: мало чего пригрезится, — али солнце голову напекло, али хмель-трава зацвела, хоть и не пора. Даже батька головой покачал:
    — Рано. Ещё три весны ждать.
    Они появились не в срок: высокие, статные, с ясным взором…
   
    ***
    Хромуня мотнула головой, отогнала былое, мазнув ладонью по сухим глазам — словно слезу утёрла. Она не ошиблась: человек на краю оврага. Лежит без памяти, не убитый, не раненый. Разорвана рубаха, стонет, бедолага.
    Чуткие пальцы пробежали по незнакомцу: кости целы, голова цела, дышит легко, да проснуться не мож. Невелика беда, да нелегка. Вскинула Худыша на плечо, понесла в село.
    Сельчане и раньше не жаловали овраг, да хаживали: кто за травами, кто — за лозой. Неохотно, шепча обереги от шалостей Тёмного — буде он во здравии, да без боязни. Только когда лекарь сгинул, стали бояться. И было чего: то свет невиданный из оврага, то голоса страшные — не человек, не птица, а на всю округу слыхать. Всё чаще подле лога зверей невиданных находили: просто мёртвых, али покалеченных страшно. Одно слово — недоброе место. Поговаривали даже, что люди там пропадают, но Хромуня не верила: кому пропадать-то, если все селяне по дворам, а торговый путь далеко от оврага лежит. Потому ходила туда без опаски. Человека и зверя она не боялась, а Небо… Чиста она перед Землёй, Светилом и Небом. Только у Тёмного — да пребудет он во здравии — претензия имеется. И то не надолго — Хромуня Худыша на ноги поставит и очистится.
    Вот, значит, почему её так притягивал овраг! Чтобы Тёмный — да пребудет он во здравии — выпустил батькину Тень, Хромуне должно жизнь искалечену выходить. И где было искать эту жизнь, как не здесь — в "недобром месте"! Нашла…
   
    ***
    Горька дорога через село. Люди за спиной лаются, собаки огрызаются, да Хромуня не озывается, на побранку не обертается. Какое ей дело до чужого дела? Пусть пальцами тычут, да она не хнычет. Весь свой век сама держит ответ.
    Сегодня присказки-завитушки плохо помогали, от злых языков не обороняли. Тронутая, порченая, шальная, — к этому не привыкать, да обида всеодно к горлу подбиралась.
    Когда сгинул батька-кузнец, хозяевами в доме Орыси заделались Махичи. (Это потом она стала Хромуней: лекарь неправильно ногу сложил. Худой был человек, злую смерть принял.)
    Хромуня насупила брови. Худо, ой как худо, если Махичей дважды в один день вспомянула. Худо, но не беда. Беда с третьим разом дверь отворяет, зубы скалит, недобро гутарит.
   
    ***
    Двор. Крыльцо. Сенцы. Комната. Топчан.
    Дотащила!
    Первым делом — солнце-цвет. Корзинка всю дорогу путалась в ногах, да Хромуня упрямо цеплялась за ручку. Эта невзрачная травка помогала от жара, лихорадки, ломоты в костях и суставах. Да собирать её можно только на Светилов день.
    Хромуня ловко навертела пучки из солнце-цвета, повесила сушиться в самый Тёмный уголок сенцов и отыскала здравствуй-цвет.
    Только теперь Хромуня как следует разглядела незнакомца. Не зря его сразу Худышом завеличала: высокий да тощий, кожа да кости. Борода в пол-лица, как у старика. Лицо с ветром дружит, улыбаться любит: смешинки белые, незагорелые.
    Осторожно, чтоб не расплескать крутой кипяток, Хромуня поднесла ковшик с травами к лицу Худыша. Сейчас он вдохнёт… Пронзительно синие, как помни-цвет, глаза посмотрели на девушку.
    — Махич! — вскрикнула она и повалилась без памяти.
   
    ***
    Виделось Хромуне, как они с ребятишками сидели возле большого огня. Костёр горел или очаг, — не известно. Она помнит огонь — озорной, тёплый, да голос гуртовщика первой руки. Он сказывал притихшей детворе про дела давние, минувшие, — про Махичей.
    Плохо жили Скиба с матерью. Как все родичи и знакомые, — как все. Плохо.
    Почему? Повздорили между собой Задубный да Выдубный старосты, — стало быть, наш да соседей. С чего повздорили, не узнать было: убили друг друга. Насмерть убили. И пошла гулять помеж сёлами кровница. Сколько мужей полегло — не сосчитать. Так бы и вымерли Задуба с Выдубой, если б не Махичи.
    Одни говорят, пришли они от оврага. Другие, — с озера, что лежит между сёлами. Да только появились они аккурат в тот момент, когда сцепились в последней свале две горстки уцелевших мужиков.
    Сказывают, оружия у Махичей не было, даже палки (а такого добра в лесу завались). Только остановили они смертоубийство. Втроём — две дюжины мужиков.
    Как?
    Дядька Петер говорил, что руками они махали, как… Ну, быстро, не уследишь. А дядька Валдар сказывал, мол, стояли они, не шелохнувшись, только смотрели так, что руки-ноги отнимались.
    — А папка говорил, что молниями кидались, — не вытерпел младший сын старосты Збышек и получил затрещину от Стася.
    — Да, — продолжил гуртовщик Скиба, — и про такое тож говорили. В кого молния попадала, тот оружие откидывал да в сторону отходил.
    Когда Махичи свалу остановили, стали сказывать.
    Ежели они — мужики — хотят детей да внуков и правнуков, должны прямо тут, не сходя с мест, побрататься. И вертаться в село — выдубчане в Задубы, а задубчане — в Выдубы, чтобы там жить. Жену за собою забрать, это да. А вот мать, сестёр да тёток — в родном селе оставить, и в гости ходить. А они — Махичи — присмотрят, как бы никакого беспорядка не вышло. Ежели кто чёрное дело задумал, у того тень пропадёт. Навсегда.
    И поглядели. Внимательно так поглядели, — и тени нескольких мужиков из обоих сел сделались бледными, едва различимыми. Отвели Махичи взоры, и всё стало, как прежде.
    Ещё сказали, что раз в десять лет в гости заглядывать станут. Ненадолго.
    Три дня после рассказа гуртовщика ребятишки играли в "кровницу и Махичей", а потом…
    Они от оврага пришли. Втроём. И новым старостой стал Скиба.
   
    ***
    Хромуня очнулась. По шее ползло что-то холодное. Вода. Мокрая тряпка на лбу… Худыш, — вспомнила девушка, но перед глазами стояли зарёваные Збышек и Стаська. Тело старосты — их отца — успели схоронить в кустах, плеснуть воды на землю, потемневшую от крови, и строго показать мальчишкам кулак, мол, не вертитесь пока под ногами. Гуртовщик Скиба на ходу сменил верёвочную опояску на широкий кушак и вышел встречать Махичей.
    И Хромуня зажмурилась, чтобы не видеть глаза чужака, не вспоминать…
   
    ***
    Прошло тридцать четыре дня. Алексей полностью оправился от последствий перехода и соорудил "снасть". Пришлось собрать в кулак терпение, волю, призвать на помощь все познания. Даже обрывки споров-разговоров и сплетен не пропали даром.
    Повезло, что он "природник", иначе застрял бы здесь навеки без генераторов, усилителей и прочая, прочая.
    Червоточина — дорога в неизвестно куда и когда. Может быть, она ведёт куда угодно и в когда угодно. Только эту дорогу надо отыскать и нащупать. Конечно же, каждый думает, что он лучше других знает, как это сделать.
    Возьмём "физиков". Червоточина прослушивается тремя десятками приборов и датчиков. Информация записывается, систематизируется, анализируется. Затем происходит одно из двух: червоточине возвращают её собственный сигнал, записанный на плёнку; генерируют собственный, руководясь… А Тёмный — буде он во здравии — знает этих… "физиков".
    Иногда эксперимент не давал результатов, но иногда червоточина отвечала. Хотя, лучше провал, чем исчезновение людей да разгром лаборатории. А было и такое. Один умник додумался "шарахнуть её током". Конечно же, ему запретили, конечно же, он не послушался. Червоточина мигнула только раз, и доктор наук, два эмэнэса, лаборант и все приборы исчезли.
    Скандал едва удалось замять, червоточину отдали "природникам". Они здорово продвинулись, но очередная гениальная идея "физиков" (плюс изрядная дотация) выселила их из лаборатории. А ведь они стояли на пороге открытия, Алексей спинным мозгом чуял!
    Вот интересно, почему он был так уверен, что разгадает загадку, о которую сточили зубы столько докторов и академиков? Почему решил, что червоточина откроет свою тайну? Понадеялся на авось, очутился незнамо где. И что теперь? Сказать, мол, извините, ошибочка вышла? Поздно. Как говорил один математик: "Теперь нас двое — я и Вселенная".
    Хм, в сущности, он отделался лёгким испугом. При переходе не погиб — это раз. Остался при своём уме — два, и твёрдой памяти — три. Ну, почти твёрдой памяти: Алексей помнил, как засыпал в своей постели, а проснулся в незнакомом месте. Куда подевалось утро, увы, неизвестно. Видимо, пока "физики" не вступили в свои права, Алексей решил провести последние испытания. Успешные, ага.
    Хорошо хоть в этом мире его нашла чудесная девушка. Славная, смышлёная, вдумчивая. Правда, до сих пор косится, словно боится чего, имени не говорит. "Хромунею кличут, вот и весь сказ"! А сколько раз он просил звать его Алексеем? Глянет пристально, подбородком дёрнет, да своё гнёт: Худыш он, и точка.
   
    ***
    Куда бы он не пошёл, по пятам таскалась свора детей да собак. Хорошо хоть до оврага не провожали. "Худыш, Худыш, с порченой спишь"! — кричала ребятня, гроздьями повиснув на воротах. Интересно, им когда-нибудь надоест?
    Алексей удобней перехватил свою ношу. Он похож на рыбака, несёт удочку, сачок и ведёрко, только этой снастью рыбу не поймаешь. К удилищу привязана длинная леска, но вместо поплавка, грузила и крючка — деревянная рогулька-сторожок. Секунд за пятнадцать до сигнала, червоточина… выплюнет сторожок.
    Сачок больше напоминает ракетку из ивовых прутьев, ячейки которой затянуты паутиной. Самой настоящей паутиной. Невероятно, но это работало: сигнал словно муха прилипал к паутине, и его можно было заточить в мыльный пузырь, раствор для которых плескался в ведёрке.
   
    ***
    Над оврагом стояло марево, словно жара сжигала землю.
    — Здравствуй, — сказал Алексей червоточине, забросил "удочку" и приготовился ждать.
    Сердце бешено колотилось: вдруг получится, и уже сегодня он вернётся домой. Интересно, сколько дней… сколько времени прошло там? Ищут его или бросили? Помнят ли вообще?
    В голову почему-то лезло как Том Сойер, Гек Фин и третий мальчишка сорвали собственные похороны. Он запросто может угодить в подобную переделку. А Хромуня, стало быть, выступит в роли Гека Фина. Все удивятся, обрадуются, наперебой заговорят: "Где шлялся, чертяка", — а он расскажет…
    Стоп. Рассказать пока не о чём, только о собственной глупости. Червоточин мало, все надёжно упрятаны в стенах лабораторий, и всё равно — народищу пропало — да пребудет их тень со Светилом!.. Экспериментаторы хреновы!
    Алексей расхохотался: а сам-то кто? Вот-вот, пора поэкспериментировать.
    Дано: червоточина (одна штука), незадачливый учёный (одна штука), неизвестный мир (одна штука). Найти: как попасть домой и не потерять при этом рассудок.
    Н-да, зря он вспомнил вернувшихся! Кататоник, спятивший и буйнопомешаный, в прошлом — аспирант, кандидат и доктор наук. Аспирант был безучастен, зато кандидат и доктор говорили много и с удовольствием. Да толку с их разговоров? На кошачий чих не наберётся!
    Странно, почему с ним ничего не случилось? Потому что: такое происходит на обратном пути; здесь его нашла Хромуня, и если бы не она…
    Алексей сердито одёрнул себя: о деле надо думать, о деле! Не получалось. Вот ведь оказывается, привык да привязался за эти дни, скучает без Хромуни, её плавной походки, певучего голоса, манеры говорить. Даже по присказкам-завитушкам. Эй, Хромуня, мил дружок, ну-ка, выйди на лужок…
    И Хромуня вышла.
   
    ***
    Издалека казалось, что Худыш свихнулся. Ближе это выглядело не лучше. Девушка всерьёз забеспокоилась: солнце напекло, али голову таки повредил, хоть и не сознался? Разве может взрослый, здоровый мужик бегать по краю обрыва, размахивая сачком? Неужто тем самым, что мастерил на дворе? Иногда что-то попадалось, и Худыш кидался к палке, воткнутой в землю, подносил туда сачок. Гляди-ка, пузырь! Да не один. На лугу десятка два таких пузыря: больших да поменьше; цветных да бесцветных.
    — Что это? — спросила Хромуня.
    Худыш взвился в воздух, поворачиваясь на лету.
    — Х-хромуня…
    — Испугала? Не серчай.
    — На вопросы отвечай, — улыбнулся Худыш, заплетая завиток.
    Девушка серьёзно показала на пузыри:
    — Что это?
    Худыш скривился, словно улыбку Тёмного — да пребудет он в здравии — увидал. Надо переждать, не впервой. Сейчас он верное слово найдёт да скажет:
    — Интересно? Тогда слушай внимательно.
    Помнится, едва Худыш сил поднабрался, сразу поплёлся к оврагу. Долго стоял на краю, глядел, слушал. Только на что глядел, чего слушал — непонятно. Вернулся домой и давай мастерить. Ветки вербовые вымачивал да жгутами крутил; жир, пепел да глину водой разводил. А когда она спросила что к чему, на ладони свои поглядел, вербой да глиной запачканы, и сказал:
    — Мне повезло, что я не работал с "физиками", иначе застрял бы здесь навсегда. А так есть шанс вернуться назад. У "природника" всегда всё под рукой.
    — Как ты сказал? — переспросила Хромуня.
    Тогда он захлопал глазами, словно только проснулся, вздохнул, огляделся и кивнул сам себе.
    — Ага! Вишь, Хромуня, каждую вещь можно сделать по-разному. Вот, скажем, ложка…
    Худыш подобрал цурпалку, прошёл ножом, и — глянь-ка! Этой ложке, конечно, грош цена, но нею можно мешать в котле и есть. Ежели где в лесу или поле, смастерить её плёвое дело. Девушка робко улыбнулась.
    — Вот и я так, в любом месте могу найти нужные приспособы.
    — Так почто они тебе?
    — Стану слова ловить, — улыбнулся Худыш.
    Сперва Хромуня обиделась, а после вспомнила, как смолоду батька — да пребудет его тень со Светилом — ездил на юг торговать. Рассказывал после, что южане про зиму отродясь не слыхали. Там круглый год весна да лето, лето да весна. Смекнула Хромуня: стала бы там сказывать про снег и метель, точь-в-точь получилось бы — они с Худышом разговаривают.
   
    ***
    Он опять не заметил, как подошла Хромуня, и перепугался едва не до смерти, заслышав её голос. Хотел отшутиться, а она возьми да спроси, чем он занимается. Алексей поморщился. Вот как рассказать о волнах и резонансе? Как и почему сигналы червоточины — "голос" — можно обнаружить сверхточной "физикой" или поймать примитивным сачком из лозы да паутины и заточить в мыльный пузырь? Обычный мыльный пузырь, главное жир с пеплом в правильной пропорции смешать, глины чуток да плюнуть не позабыть. Если бы Алексей имел хоть малейшее представление, как и почему всё работает, слова нашлись бы сами, а так — одни догадки пополам с предположениями.
    — Интересно? Тогда слушай внимательно. Видишь, над обрывом марево? Нет? А ты не прямо смотри, сбоку, краем глаза. Дрожит? Конечно, дрожит.
    — Словно жара, хоть уже не пора, — проговорила девушка.
    — Это дверь, через которую я пришёл к вам. Но сейчас она закрыта. Чтоб отомкнуть… Как это — зачем? Я… — Алексей на секунду запнулся, — я домой хочу. Открыть дверь можно словом — её собственным словом. Вот я и ловлю…
    Худыш беспомощно замолчал, словно слова растерял, да Хромуня всё поняла. Только…
    — Стало быть, никто не слышит, а ты — слышишь?
    — И я не слышу — вижу. Она, когда говорит, светится. Слыхать станет потом, когда пузырь лопну.
    — А как пропустишь её свет?
    — А сторожок на что?
    — Да как же знать, то ли слово поймал?
    — Никак. Я ловлю и выпускаю, ловлю, — и выпускаю. Когда дверь откроется…
    Алексей запнулся. Воспоминание о переходе обожгло и отпустило. Только в ушах зашумело.
    — Дверь станет синей-синей, как помни-цвет. В тот же миг я исчезну.
    Хромуня обвела взглядом овраг, нехитрые инструменты, пузыри, что переливались на солнце, и в упор поглядела на Алексея.
    — Хорошо, я покажу. Какой выберешь? Жёлтенький.
    Мужчина осторожно отделил нужный пузырь, приблизил к центру марева и резко хлопнул в ладоши.
    Полыхнуло, бесцветье зарябило охрой, высокий звук проплыл над миром, и все успокоилось.
    — Их можно лопать где угодно, просто чем ближе к середине двери, тем надежнее.
    — Красиво… Давай ещё один! Самый большой!
    — Хочешь сама? Не боись, он не кусается.
    Девушка молча повторила действия Алексея, и радостно захлопала в ладоши, когда над оврагом плеснул волной океан, и закричали чайки.
    — А ты ей чего поёшь? — спросила Хромуня, и Алексей растеряно заморгал.
    Все его прежние пробы — попытка взломать дверь. А если попросить её открыться. Вежливо попросить. Что тогда?
    Вот так Хромуня стала его правой рукой: пела, сплетала завитки-прибаутки, а червоточина радостно откликалась, словно целую вечность ждала этого разговора. А, может, правда ждала? Алексей едва успевал ловить пузыри.
   
    ***
    На что Хромуня неразговорчива, да Худыш её обошёл. И главное, нет надобности: посмотрит, как скажет. Чудной он, чудной.
    — Нем да немá — одна темнота! — кричали мальчишки, когда чужак с порченой появлялись на улице, да что им мальчишки?
    Всё лето молчали они на два голоса, привыкли, вслушались. Вместе плели завитки (Хромуня пела, Худыш ловил), вместе лопали пузыри. Последние пол-луны вовсе радостно было. Легко. Спокойно. Неужели потому и рассказала, как охромела?
    Сначала тяжко было, словно камни ворочать. А как батьку вслух вспомянула, в груди закололо, аж запричитала от горести. Батька, батька — да пребудет его тень со Светилом! Красавец, речист, умён да плечист! Первый коваль на округу. Да что на округу! За два леса приходили, дабы Михай-кузнец пособил. Сельчане с ним хорошо жили, да сами потом и убили, а её, Орысю, Махичам определили. Дескать, будет девка при вас служить. Ей только-только четырнадцать стукнуло, первые женихи объявились.
    И служила Орыся почти две луны, пока не сгинули Махичи в одну ночь, как не бывало. Ложилась — были, проснулась — нету. Как она радовалась, ласточкой по двору порхала, пушинкою лёгкой. Козам морды расцеловала, курей да гусей приласкала. В кузне батькины инструменты, словно живых, погладила. А потом…
    Сколько лет не плакала, а добралась досюда, заревела вголос, словно соплячка. Слёзы дождищем, одна стыдобища!
    Сильная рука стиснула её ладонь, и Хромуня подняла очи на Худыша. Заглянула в глаза синие, ласковые, уткнулась в его плечо, отревелась и досказала.
    Селяне ярились, не найдя Махичей. Говорили, она их со свету сжила, теперь на всё село кара ляжет. Порченою назвали, камнями бить стали. Да опомнились, когда чуть дышала. Лекаря кликнули, чтоб кровь унял да ногу сложил. Почему не добили? Думаешь, совестно стало, али поняли, что не могла одна девка трёх мужиков извести да за ночь скрытно тела схоронить? Нет, просто увидели, что тени при них, никуда не деваются.
    Хромуня говорила и говорила, её несло, как реку в разливе.
    — Лекарь после того недолго прожил. Через месяц к оврагу пошёл, травы собирать. И не было от него ни слуху, ни духу дней пять. А потом вернулся. Да как вернулся — приполз. Бормотал про девку да Махича, что на овраге явились, душу его взять хотели. Да не вышло, мол. А как не вышло-то? Ноги у него со страху отнялись, горячка приключилась. Долго он уходил. Тяжко. Вот тогда я завинила перед Тёмным — буде он во здравии. Прости-траву не заварила, сказала, что вышла вся. Отчего? С обиды за хромоту мою. Прости-трава отчего? Кто её выпьёт, в чертогах Неба проснётся.
    Лекарь тогда сильно маялся. Всё лопотал про девку и Махича, а раз назвал девку порченой. Вот и решили: Светило отвернулось от лекаря, что он меня лечить не хотел. Помер один, как собака бездомная. Когда хоронили, небо в один миг тучами заволокло, да дождём не окропило: Тёмный — пребуде во здравии — унёс тень лекаря. Насовсем. После этого последний охальник от моего дома бежал. И то ладно: нашёлся бы охотник, не побрезгал "порченой".
    Тёмный — пребуде во здравии — лекаря покарал, да про меня не позабыл. На другой день приснился мне батька. Стоял на пороге чертогов Светила. Один. Без тени. Её Тёмный — пребуде во здравии — забрал за провину мою. Зачем? Чтобы я не забыла.
    Хромуня прикрыла глаза, вспоминая последние сны: Михай-кузнец махал дочери из недр кузницы в ясных чертогах. И тень поднималась высоко, гордо. Лёгкая улыбка коснулась губ девушки.
    Ласково, почти невесомо Худыш погладил её по голове. Тогда Хромуня сказала, что глаза у него, как у Махичей — ясные, смелые, словно он один хозяин на свете, никто против него выйти не смеет. И совсем не понять почему выпалила:
    — Махичи-то ничего мне не сделали. Звали дочкой, сестрёнкой, да как родную привечали…
   
    Хромуня оглянулась: села не видать, до оврага — рукой подать. Боязно ли, страшно, а идёт отважно. Спина прямая, поступь лихая. Да сердце, как птица, не угомонится.
   
    ***
    Алексей взглянул из-под руки, нет ли Хромуни? Третий месяц бдений, будет ли спасение? Придёт — не придёт, погонит — приймёт. Алексей улыбнулся. Местный говор поначалу казался странным, он едва понимал, о чём речь. Пытался привыкнуть, приучал себя говорить неторопливо, да бросил. Сельчане судачили за спинами, но заговорить — Небо избавь; детишки дразнились, пока не надоело… Хромуня обходилась почти без слов и понимала его с полувзгляда.
    Мужчина тряхнул головой, попытался углубиться в журнал, да мысли сворачивали на Хромуню. Сколь она помогает, плетя завитки перед маревом? Алексей вдруг понял, что потерял счёт дням. Да теперь всё равно!
    Хромуня, Хромуня, придёшь ли после вчерашнего разговора? Он побрился, ждёт невесть чего. Надеется, что она тоже сердцем к нему прикипела. Глупо, глупо!
    — А где новые пузыри, — спросила Хромуня.
    Алексей вскочил на ноги, обернулся и обмер: сарафан, лента в косе, венок из цветов. Сердце заколотило, дыхание перехватило, чуть не рухнул наземь.
    — Ты ли это? Дай налюбоваться…
    Девушка вспыхнула.
    — Шутишь, насмехаешься?
    — Покарай меня Тёмный — да пребудет во здравии, если я посмею обидеть тебя даже в мыслях. Хромуня, ты душа моя, свет очей моих. Моё сердце лежит подле ног твоих, делай с ним, что хочешь. Можешь гнать взашей, да…
    Колени все-таки подкосились. Алексей плюхнулся на траву, потешно взмахнув руками.
    Хромуня опустилась рядом, расправляя юбку сарафана. Пристально поглядела в глаза Алексею и поняла, что он не солгал ни единым словечком.
    — Меня нарекли Орысей, — только и смогла произнести.
    — Орыся, — прошептал он, — Орыся.
   
    ***
    — Глянь-ка, правду, спит. А я думал, брешут люди.
    Алексей открыл глаза. Фигура небритого мужика заслоняла восходящее солнце.
    — Ты, эта… не лежал бы на земле, спину застудишь. Хоча, тебе таперича всё одно будет: застудился или не.
    — Это почему же? — спросил Алексей, подымаясь во весь рост.
    — Дык не знаешь, что ль? Махичи идут. Мы тебя щас убивать станем.
    — Махичи? — ахнула Орыся.
    — А ты шо кудахчешь, как нездешняя? Али запамятовала: Махичи кажный десятый год приходют. День в день, аккурат! Ну, окромя того разу. Они нас не тронут, токма надыть самого башковитого мужика порешить, а детишек его да бабу им отдать. И всё у нас будет славно: урожай, приплод, соседи опять же, Тёмный — пребуде во здравии — их забирай, в нашу сторону и не чихнут. Не то, шо за моего батьки, когда бабы с девками да мальцами навроде меня в сёлах остались, а мужиков — тьфу, нетути: по лесам да оврагам скачуть, ищуть, как порешить друг дружку. Разве хорошо это было? Вот и я говорю, собирайся, милок, сейчас мы тебя убивать будем. Совсем. Девку твою Махичам отдадим, да ей не впервой. Чегой тебя не забрали, как остальных? Видать, правда, шибко порченой оказалась, шо даже Махичи побрезгали. А этот, вишь, выискался… Одёжу-то зачем надевал? Ну-ка скидывай! Как это почто? Шоб не замарать! Скорее! Щас Махичи явятся, а ты не готов!
    Орыся стояла рядом и дрожала не со страху — от ярости.
    — Их, не успели! — досадливо сплюнул староста, завидев троих мужчин, которые поднимались неприметной тропкой.
    Алексей так и не понял, откуда в руке Скибы взялся кривой нож, и как он, "кабинетная крыса", ушёл от ножа с легкостью бывалого вояки. И где Орыся раздобыла дрын, которым огрела старосту по спине. Тот крякнул да обмяк.
    — Стойте! — закричали от края оврага.
    Махичи заторопились, переходя на бег; Орыся не сводила с них испуганных глаз. Но палку не бросила.
    — Не уйти нам с тобой, ну, чего ж, примем бой.
    Алексей отрешённо посмотрел на девушку, губы толкнули слова:
    — Я люблю тебя.
    И тут же отвернулся, перемещаясь чуть вперёд и в сторону. Из оружия только "сачок". Смех один! Как странно. Страха не было. Бабочка, яркая летняя бабочка взмахнула крылышками перед глазами и преспокойно села на древко.
    — Сейчас!
    Алексей не стал ждать, пока Махичи поднимутся да восстановят дыхание. Он бросился первым.
    Толкнуть одного, ударить по ногам второго, свалить третьего. Уйти от первого, который успел встать. Молча, быстро, хладнокровно. Главное, не давать опомниться.
    Не вышло: навалились гуртом. Алексея отбивался отчаянно, но недолго. Связали. Швырнули, как тюк, как полено.
    — Орыся, — беззвучно произнёс мужчина.
    Слёзы покатились из глаз, да он не заметил. Только удивился, когда мир потерял привычные очертания. Почему она молчит? Почему?!
    — Орыся!
   
    ***
    Хромуне казалось, она разучилась бояться, ан нет! Увидела Махичей, застыла столбом, только пальцы намертво стиснули дрын. Молча глядела, как бился Худыш, как связали его; как повернулись к ней Махичи, поглядели строго, словно она завинила.
    Хромуне дух перехватило от страха. Стояла да таращилась на пришлых, и вдруг вспомнила, что кличут их Батя, Олежка да Миха. Различила знакомую лёгкую зыбь, что заиграла над логом.
    Девушка почуяла силу, расправила плечи, глянула гордо, вдохнула на полную грудь и повела свою нить завитка.
   
    ***
    Чистый уверенный голос разлился над миром. Девушка и червоточина вторили друг другу. От сильного звука стали лопаться пузыри — почти недельный улов, припасённый для завтрашнего "салюта". Два, три, восемнадцать, сорок голосов слились в один, сплетая доселе невиданный завиток.
    И марево полыхнуло ослепительно синим, словно само небо разверзлось в овраге.
    — Орыся! — промычал Алексей, выгибаясь всем телом.
    Ремни лопнули, как гнилая верёвка, мужчина подхватился на ноги. Кого он просил о помощи в этот момент: богов своей земли; Небо, Землю, Светило и Тёмного — да пребудет он во здравии, — Алексей не знал. Он открыл своё сердце, моля о спасении, и получил ответ.
    Пронзительно-синий мир распахнулся навстречу, и тогда Алексей закричал.
   
    ***
    — Орыся!
    В один миг стало так зябко, что Хромуня споткнулась на половинке завитка, порвала, спутала нить, что плела разом… Разве она, Хромуня, может плести завитки с кем-то кроме себя? Привидилось, почудилось. Хмель-трава зацвела, али хворь какая с нею приключилась? Синий туман сполохом по глазам хлещет, гуще, резче. Завитки теряются, в тумане растворяются.
    — Орыся!!
    Нем да нема — одна темнота; Худыш, Худыш, с порченой спишь; Нем да нема…
    В голове зудели чужие колючие слова. Слеза глаза заволокла — роса на щёки. Худо ей, худо! Надёжа — на чудо.
    — Орыся!!!
    Туман клубится, туман глумится: по имени кличет, к погибели кличет. Может, так лучше? Хромуня решится: полетит, как птица — не воротиться.
    Зелёные очи, ярки да ласковы; крепкие руки, сильны да ласковы; нежны уста… Не морок. Не хворь. Худыш! Нет, А-лё-ша.
    Чудо случилось — дверь отворилась!
   
    ***
    Орыся, держись крепче!
    За что держаться-то? Алёша!
    Держитесь!
    Синева выцвела до голубого. Небо над головой. Овраг под ногами. Алексей и Орыся висят в воздухе.
    — Где мы?
    — Вернулись назад?
    — А где Махичи?
    Громкие крики привлекли их внимание. Внизу стоял человек, выпучив глаза от страха. Орыся пошатнулась и крепче вцепилась в руку Алексея.
    — Лекарь, — прошептала девушка.
    — Лекарь? Не может… ничего себе! Орыся, про что ты думала, когда я сказал держаться?
    — Чтобы домой… и не было Хромуни.
    — Кажется, я понимаю… Это не обычная червоточина. И, кажется, нам удалось договориться.
    "Вам удалось, — улыбнулась синь. — Почти".
    — Ты веришь мне?
    Девушка кивнула, но Алексей замотал головой, пристально глядя на Орысю.
    — Скажи, ты веришь мне?
    — Я верю тебе.
    — Я люблю тебя, моя дорогая девочка. Ты любишь меня?
    — Всем сердцем.
    — Ты хочешь быть со мной?
    — Я хочу быть с тобой!
    — Всегда?
    — Всегда!
    — Во имя Неба… Во имя Земли…
    Хромуня, как завороженная, повторяла за мужчиной каждое словечко венчального хоровода.
    — Во имя Светила… Во имя теней и Тёмного — пребуде во здравии…
    Воздух вокруг них сгустился, зазвенел, — запел. Орыся чувствовала, словно их с Алёшей сшивают незримыми нитями. Осталось несколько стежков.
    — Во имя Ушедших и Новых мы присягаем … Быть!
    Последнее слово они выкрикнули в унисон. Мир улыбнулся синим, и Алексей поспешил добавить ещё несколько слов.
   
    ***
    — Алёшка! Живой! — загудело над ухом. — Живой!!!
    Орыся прильнула к мужу. Где они? Навстречу шли, бежали, семенили; смеялись, восклицали, цокали языками, облегчённо вздыхали, хмурились. Алёша смотрел на неё, глаза лучились счастьем: "Ничего не бойся"!
    — Чтобы переместиться в любую точку любого мира надо полностью синхронизироваться с червоточиной. И между собой, если идёт группа. И ясно представить цель.
    — Но… Как… Когда…
    — Потом! — отмахнулся Алексей.
    Он уверено шёл сквозь людей, увлекая Орысю. За его спиной Вселенная подмигивала синим (Какое славное приключение!) и тихо мурлыкала один из завитков Хромуни.
   
    Вместо эпилога
    — Кажись, получилось, — выдохнул Батя, стирая кровь с лица, — а ты всё каркал, "Промазали, промазали"!
    — Не промахнулись — и ладно. Только едва не опоздали, — буркнул Михаил.
    — Кончай препираться. Нам ещё старосту в чувство приводить да с населением объясняться.
    — Мужик сам очухался, в селе разберёмся, — махнул рукою Олег. — Только вот…
    — Погоди, я сразу спрошу. — Миха пристально поглядел на старосту и проговорил: — Что же вы, ироды, людей жизни лишали?
    — Вы ж сами велели, — обалдело ответил Скиба.
    — Мы велели?
    — А то. Как сказали, что от башковитых родителей детей забирать станете. Да разве батька добровольно отдал бы на откуп семя своё? Вот мы и стали отправлять его в чертоги Светила. А женка… Она трёх мужиков сама не сподобит, да и мы не дали бы, коли чего.
    — Но ведь мы, — Олежка задохнулся от возмущения, — детей в ученики брали!
    — Угу, — буркнул Скиба, — Вот и гляжу я, сколь это по Выдубам да Задубам выучеников ходит.
    — Они сами не хотели возвращаться!
    — Угу, — опять буркнул староста. — А девкой побрезгали. В самом соку была девка-то!
    — Оставьте его, — тихо сказал Батя. — Не поймёт он вас, не услышит. А нам его не понять.
    Михаил взял себя в руки.
    — Иди домой, Скиба. Мы больше не станем брать ваших детей. И приходить не станем. Но не приведи Тёмный — да пребудет он в добром здравии — вам позабыть…
    Староста тихо за скулил от ужаса, когда его тень стала выцветать, а потом вовсе исчезла. Скиба взвыл, упал на землю, царапая траву ногтями, поднял на Махичей лицо, залитое слезами и простонал:
     — Не забудем… Верни…
    — Будете ещё отправлять башковитых в чертоги Светила?
    — Нееет, — выл староста.
    Тень вернулась. Скиба вскочил на ноги и стремглав помчался домой.
    Праправнуки Ловца слов неторопливо и тщательно изломали приспособления Алексея, отсалютовали червоточине, и получили в ответ улыбку: голубые искры пробежали маревом, являя миру и оглянувшемуся старосте лица Хромуни да Худыша.

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru