Плачущий ребёнок во мне просыпается в те моменты, когда я вспоминаю, как, будучи уже разведёнными, ругались мои отец и мать. Ругались, потому что не могли что-то поделить, вероятно, ответственность за будущее своих детей или родительские чувства, быть может, что-то ещё, но сегодня мне уже не понять этого. Ругались они преимущественно в дни моего рождения, когда отец приходил меня проведать, то есть в тот единственный день в году, в который они не могли избежать встречи. Тоненькая дверь кухни была не в состоянии сдержать повышенных тонов и завышенных децибелов — я всё прекрасно слышал, и сейчас, когда вдруг в моей голове всплывают эти сцены, я с трудом сдерживаю слёзы, как подопытные Павлова не могли сдержать слюноотделения при загорающейся лампе. И каждый раз, когда я общаюсь с родителями, я злюсь на мать и сдерживаю истерику перед отцом.
   
    В моменты такой стихийной слабости я пытаюсь оправдать их поведение, и часто у меня это выходит, поскольку сейчас-то я могу примерить те ситуации на себя и отыграть роль бросившего нас отца. Я оправдаю его, и мне станет легче. Да, он был прав, так жить нельзя. Значит и я, его сын, тоже могу проявить силу воли и поменять свою жизнь, оставив трудно проходимые заросли взаимного непонимания, ринуться в туманные, но многообещающие новые отношения, заставив своего ребёнка мучиться, сидя в комнате, пока на кухне ещё плотнее, чем раньше, путаются ветви бурелома того самого взаимного непонимания.