Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1063 Комментариев: 4 Рекомендации : 0   
Оценка: -

опубликовано: 2008-04-01
редактор: (maf)


ПИСЬМО | Каштан | Рассказы | Проза |
версия для печати


ПИСЬМО
Каштан

Посвящается всем девушкам, откликнувшимся на статью «Мечта курсантов знаменитой академии им.Можайского: каждому по единственной», напечатанную в восьмом номере газеты «Двое» за 1995 год. Простите…
   
    Я просто ищу, обжигаюсь опять,
    Того, кто всем сердцем полюбит меня
    Круглова Ольга.

Под лучами весеннего солнца золотые погоны висевшего на спинке стула кителя сверкнули жёлтыми искорками. Завтра выпуск. Завтра наступит день, который пять лет назад казался таким же нереальным и далёким, как другие галактики.
   
    Я сидел в своей комнате, залитой солнцем, и смотрел, как плывут в его лучах. подобно снежинкам в свете ночного фонаря, пылинки. Я прожил в этой квартире почти всю свою сознательную жизнь: с девяти до шестнадцати лет, а если считать годы академии, то с девяти до двадцати одного. Теперь же мне предстоит покинуть эти родные для меня стены, уехать к чёрту на куличики: в степи Казахстана, на Байконур — южный космодром моей необъятной страны, где я должен буду служить положенные по контракту пять лет. Кто знает, сколько пройдёт времени, прежде чем я вновь увижу свой город? Минимум год.
   
    Завтра выпуск, а через три дня надо будет отправлять контейнер с вещами и различным домашним скарбом. Одежда уже упакована и стоит в коридоре в картонных коробках заклеенных липкой лентой. Парадная форма на завтра готова, жена в институте, сестра в колледже, мать на работе и я, воспользовавшись свободным временем, решил отобрать из хаоса недр своего письменного стола кое-какую милую моему сердцу мелочь, которую хотел бы забрать с собой.
   
    И вот, перебирая содержимое одного из ящиков, наткнулся я на заваленную тетрадями и всяческим мальчишеским хламом коробку из-под «Морских камушков» — конфеты такие раньше были, с изюминками под разноцветной глазурью, помните? В ней лежало около сотни писем четырёхлетней давности. Я взял её в руки и, сев на диван, стал перебирать конверты, подписанные разными, часто чуть ли не детскими, почерками. Воспоминания дела «давно минувших лет» затопили мою душу, как солнечный свет затопил мою комнату, и пальцы извлекли из конверта, на котором после слова «кому» было написано «курсантам 441 уч.гр.», и дальше приписка в скобочках: «счастливому курсанту», тетрадный листок в линеечку.
   
    "Здравствуйте, милые незнакомцы!
    Привет Вам из Ростова-на-Дону!
    Вот, прочитала Ваше письмо и решила написать. Я обращаюсь к Вам сразу ко всем. Честное слово, меня Ваше письмо очень удивило. Неужели Вы серьёзно так думаете?! Я была уже почти уверена, что в наше время, время жестокости, подлости, обмана, и всего прочего в этом роде, таких ребят как Вы, нет. Как я ошибалась, оказывается! Если, конечно, то, что Вы пишите, не шутка, не прикол, как сейчас модно выражаться. Мне так хотелось бы встретить именно такого человека, как пишите Вы. Хотелось бы тоже кому-то дарить любовь, тепло, ждать и быть уверенной, что он вернётся только к тебе, и не будет изменять. Не знаю, кого из Вас заинтересует моё письмо, но надеюсь, что ответ я получу.
   
    Немного о себе: зовут меня Лиля. Мне двадцать три года, живу и работаю в Ростове. Единственного своего ещё не встретила. Все остальные подробности при переписке, если такая состоится.
    Всего хорошего Вам, ребята. Держите хвост трубой, как говорится. Придёт и к Вам настоящая любовь и встретите Вы свою единственную. Я желаю Вам всем это от чистого сердца.
    Пиши тот, кого заинтересовало моё письмо.
    (Ростов-на-Дону. Лиля)"
   
    Я положил письмо на колени. Закрыл глаза ладонями, провёл ими по короткому ёжику волос, сдавил пальцами виски и уставился в одну точку перед собой. Внутри что-то закипало, выплескивалось через край граненого стакана души и все это выливалось в какой-то немой вопль, поднимавшийся из глубин сердца: «Милые девочки!...». Да, и многоточие.
   
    Что уж теперь, кажется, ворошить прошлое? Какая там дата на письме стоит? Я вновь развернул листок: 15.05.95. А сейчас 9.05.99. Скоро юбилей можно сказать — четыре года. Ха! Не так уж много: всего-то четыре вечности. Все, кто писали нам письма, уже забыли о них. Так, может всплывут в памяти воспоминания, когда в руки попадет газета «Двое», промелькнет мысль об отправленном куда-то в неизвестность письме с маленькой искоркой надежды на ответ, и все. Многие превратились из девушек в женщин (я говорю не о первой ночи с мужчиной), кто-то вышел замуж, кто-то встретил парня, который и стал тем, кого стремились они найти, у кого-то появились дети. И у большинства, вероятно, изменилось отношение к своему поступку, совершённому весной 95-го. Но у каждой из тех, кто не получил ответа (а таких минимум 99 из 100), наверное, осталось какое-то чувство обманутости. Все это, конечно, пережили, кто-то забыл об этом через неделю, кто-то через два-три месяца, пока еще существовала надежда на ответ, но я не хочу чтобы так было! Разрази меня гром, не хочу! И несмотря на то, что бытуют среди некоторых из нас мнения типа «Писали либо ради прикола, либо те, кто страшные, у кого нет парня, а им хочется общения, хотя бы через письма», несмотря на это, я хочу вам ответить. Я расскажу, как всё это началось и как закончилось. Послушайте, и не судите строго тех восемнадцатилетних сорванцов: видит Бог, в том, что они сделали, не было умысла причинить кому бы то ни было боль или посмеяться над кем-то.
   
    "Здравствуйте!
    Прочла в газете ваше откровенное письмо и не могла не откликнуться, хотя бы ради интереса или даже может быть ради удачи или собственного счастья. Хотя я почти уверена, что вы написали в газету не ради того, чтобы найти себе хорошую девчонку, а ради «прикола». Но буду откровенна, я всё же хочу верить в лучшее, потому как хочу найти себе хорошего парня. Я не ищу себе красивого или богатого, я просто хочу найти прежде всего простого парня, с которым можно будет разделить и горе и радость, и с которым будет о чём поговорить. И, в конце концов, хочется просто тепла, понимания и конечно же большой и чистой любви, которой уже почти не существует.
   
    Если честно, у меня много друзей и в основном ребята, но не в одном из них я не нашла ещё своего идеала.
   
    Больше всего я не люблю курсантов, потому, что именно они принесли мне много обиды и горя (но это уже в прошлом), потому, что вам от девчонок нужно только одно (сами знаете что). Да, я была безумно влюблена, я была рада отдать ему всё что у меня есть и себя в придачу, но он со мной поиграл, а потом заявил, что у него через месяц свадьба. Я чуть не сошла с ума, не спала, не ела, потеряла покой и сон, одолевали глупые мысли покончить жизнь самоубийством. Но что я вам всё это пишу, наверняка у каждого из вас была похожая история в этой несправедливой жизни.
   
    Надеюсь, что вы не оставите без внимания моё, может быть, до ужаса наивное и откровенное письмо, и в душе надеюсь, что меня кто-нибудь поймёт и ответит мне. Быть может, что мы с тобой, незнакомец, подружимся.
    Немного о себе…
    «…»
    Надеюсь среди вас найти свой идеал, а также понимание и поддержку. До свиданье.
    (Санкт-Петербург. Лена.)"
   
    Это началось в первые дни после зимнего отпуска в классе самоподготовки 441-ой учебной группы — крохотной квадратной аудитории, в которой кроме доски и двух рядов парт ничего не было. В начале семестра загруженность учёбой ещё не ощущалась, и большинство мальчишек занималось личными делами.
   
    Генка Рыжиков смотрел за окно на трубу котельной, сложенной из красного кирпича, и расположенную по другую сторону улицы Красного Курсанта. Труба резко выделялась на фоне серого неба и слегка покачивалась под ветром. «Вот и кончился мой отпуск, — уныло думал Генка. — Теперь вновь тяжёлые подъёмы, когда смертельно хочется спать и глаза закрываются сами собой; вновь зарядки, после которых в умывальнике столпотворение и чтобы помыться, надо занимать за кем-нибудь очередь и ждать; вновь занятия, на которых клюёшь носом парту в борьбе со сном; вновь столовая, от которой волей-неволей воротит после домашней еды; вновь «убитые» воскресенья, увольнения «до дома и обратно» в стиле «трахающийся кролик» — не в смысле беспорядочной половой жизни, а в смысле быстроты их прохождения. Дома когда теперь окажусь, Бог весть... Да, я понимаю, что нахожусь в гораздо более благоприятных условиях, чем иногородние, — они-то свой дом только летом увидят, — но мне от этого почему-то не легче».
   
    От таких вот невесёлых думок Генку оторвал не обращённый ни к кому конкретно возглас Бориса Денисова или попросту Дэна с последней парты первого ряда:
   
     — Не, ну вы только послушайте!
   
    И он прочитал стандартное объявление знакомства из какой-то газеты жёлтой прессы, где в конце было написано: «Военнослужащим и бывшим заключённым, просьба не беспокоить».
   
     — Хрена себе охренела! — пассивно возмутился такому ограничению Лука. — Военнослужащих с зэками сравнила! Ты слышишь, Борман?
   
    Дима Кисляков по кличке Борман, полулежащий на парте рядом с Лукой и рисующий в тетради кельтские узоры вперемешку с сюжетами в стиле Сальвадора Дали, лениво и апатично процедил, не прерывая своего занятия:
   
     — Да дура она.
   
     — Я вообще не понимаю, — говорил тем временем Дэн, на этот раз уже со всеми сидящими в аудитории, — как можно писать все эти объявления? Какой в них смысл?
   
     — Ну. почему ты так думаешь? — ответил ему Зелёный, Игорь Зеленин, оторвавшись от «головоломки» предела матанализа. — Вполне вероятно, что кто-то с помощью этих объявлений нашёл себе мужа или жену.
   
     — Да брось ты, Зелень! Это просто убогие какие-то пишут! — сказал Дэн и с сарказмом добавил-процитировал: — И все милые, симпатичные, с неплохой фигурой.
   
     — А может человек просто не имеет возможности завязывать знакомства? — не сдавался Зелёный. — Это ты, молодой, по всяким дискотекам ходишь и без проблем можешь на улице к любой подвалить, а если человеку лет тридцать — тридцать пять?
   
    Постепенно в их спор вступило ещё несколько парней, и вот при таких обстоятельствах и дёрнула нелёгкая сержанта Княжева — взрослого контрактника лет двадцати семи, приехавшего с Плеска, северного космодрома Плесецк, — подкинуть ребятам одну идею:
   
     — А вы возьмите, Денисов, — степенно произнёс Князь, доселе не участвующий в разговоре, — и напишите письмо в какую-нибудь газету. Только не чушь, а нормальное, серьёзное письмо. Что, мол, живём мы так и так, женским вниманием, так сказать, обделены, но хотели бы познакомиться с девушками для продолжительных отношений, ну и так далее.
   
    Дэн выслушал слова Князя, опустив глаза, а потом спросил:
   
     — Товарищ сержант, ну и что, вы действительно думаете, что нам кто-то ответит, если мы напишем? — Князь обращался ко всем на «вы», выдерживая дистанцию, и все в группе относились к нему соответствующе, то есть не как к равному.
   
     — Я не думаю, Денисов, я знаю, — ответил Княжев. — Главное — серьёзно напишите, без всякого выпендрёжа, и я даю семьдесят процентов из ста, что ваше письмо опубликуют и на него придёт масса отзывов. А даже если и не масса, то и не два-три. Всё будет зависеть от того, что и как вы напишите.
   
    Слова Князя упали на плодородную почву: почти все, кто был в тот момент в аудитории, столпились кучей вокруг парты Дэна, который взялся воплотить идею сержанта Княжева в реальность.
   
    Но не подумайте, что Денисов сам, один заинтересовался этой задумкой. Просто когда Князь сказал о письме, все в той или иной степени загорелись этой идеей, и не возникни у них столь рьяного желания осуществить её, Дэн никогда бы не написал того письма. А так все сгрудились вокруг парты — листок, ручка — всё в мгновение ока нашлось, а порой ни у кого не допросишься клочка бумаги на черновик, — и каждый второй талдычил: «Ну, давай, Дэн, в натуре. Кому же ещё писать как не тебе?» И Дэн начал сочинять письмо.
   
    Через какое-то время письмо было наконец-то составлено, все расселись по местам, а Дэн, выйдя к доске, зачитал коллективное творение.
   
    Кое-какие мысли и фразы в письме, конечно, были придуманы сообща, но в основном Дэн писал его по своим задумкам. Он был родом из Подмосковья, с прекрасной школьной подготовкой, очень начитанный и по женской части продвинутый в том смысле, что знал, как с прекрасным полом надо разговаривать, чтобы составить о себе благоприятное представление. И вот что у него получилось на выходе:
   
    Здравствуйте, дорогая газета «Двое»!
    Пишут вам курсанты знаменитой Академии им. Можайского. Газета нам очень нравится. Каждый свежий выпуск ждём с нетерпением и буквально зачитываемся до полного запоминания каждой строчки
    В нашей группе 32 человека, учимся мы на инженеров. Живём неплохо, все — хорошие друзья, но есть одна проблема: учимся на первом курсе, в увольнения отпускают редко и поэтому с подружками туго. А нам каждому так хотелось бы повстречать «свою единственную», проводить свободные часы именно с ней, а не в «дыму пьяного угара». Нам хочется любить и быть любимыми, не только в физическом, но и в духовном плане. Ведь каждому из нас уже по 18, а некоторым уже и больше. Вечером, после отбоя, лежишь на кровати и просто мечтаешь о том, чтобы рядом с тобой оказалась сейчас ласковая, нежная, красивая женщина, а в будущем, может быть, и жена. Конечно, есть у нас своя дискотека, но на неё мы ходим редко, так как наши начальники особо нас не балуют. Нужно сказать, что почти каждый оставил в своём родном городе подругу, каждый ждал зимнего отпуск, из которого мы все недавно вернулись, и надеялся на эту долгожданную встречу… Но вот отпуск кончился, и выясняется, что почти все оказались у «разбитого корыта».
   
    Пишем мы сейчас это письмо, и каждый думает, что повстречай он девушку, которая хотя бы хорошо к нему относилась, то он отдал бы ей всё: себя, свою любовь и ласку. Я бы, например, носил бы её на руках, дарил бы подарки, а дойди дело до более близких отношений, то постарался бы дать ей всё, что она хочет; я бы исполнил все её желания и разгадал бы все её «тайные места». Нам кажется, что в таком большом коллективе любая девушка, отважившаяся написать, нашла бы себе того, о ком мечтала всю жизнь.
   
    Вы, главное, пишите нам и, может быть, это письмо окажется самым важным в вашей жизни. Мы обязательно ответим на все письма и даже в личном порядке, если укажете в письме пару строк о своих интересах. Где вы, наши будущие любимые и может быть жёны?
    Дорогая редакция, помогите нам, пожалуйста, и обязательно напечатайте это письмо.
    Наш адрес: «…»
   
    Когда Дэн закончил, все с восторгом загалдели, обсуждая текст письма.
   
     — Только вот конверт теперь надо, — сказал Дэн. — У кого есть?
   
    На какую-то долю мгновенья в аудитории возникло почти ощутимое напряжение: видимо каждый вспоминал, отказывал ли он нынче кому-нибудь в подобной же просьбе и уместно ли будет теперь показывать, что конверты у него есть. Проблему решил Орешков Роман, в простонародье Орех:
   
     — У меня есть конверт, только он подписан уже моим именем.
   
    Чистые конверты многие сразу же подписывали, чтобы не украли. Да, а что вы думаете? Рота-курс — это сто с лишним человек, и каждый, кто был в армии, скажет вам, что и в меньших коллективах «крысы» не редкость.
   
     — Пойдёт! — сказал Дэн. — Какая разница, кем подписан? Я ведь написал в конце письма: курсанты 441-ой группы.
   
    Интересно, если бы Орех мог в те минуты предугадать, чем закончится для него его же собственная инициатива, дал бы он свой конверт? Письмо всё равно было бы отправлено, но на страницах газеты «Двое» — именно в неё ребята послали своего «почтового голубя» — оно появилось бы не за подписью «Роман Орешков от имени курсантов 441 учебной группы», а просто «курсанты 441 группы».
   
    Читатель уже понял, что письмо было опубликовано — кто сомневается, может поднять в библиотеках подшивку «Двое» и убедиться, что я не лгу, — но в тот момент, когда Дэн зачитывал его в аудитории, в это слабо верилось. Настолько слабо, что большинство напрочь забыло об этом письме уже через неделю. Даже Дэн вспомнил о нём лишь пару раз, лёжа после отбоя на койке, и то мельком, словно вспышку молнии, виденную в далёком детстве.
   
    А письмо это, столь легко позабытое его отправителями, между тем пробиралось неведомыми почтовыми трактами в редакцию. Чьи-то руки вскрыли его с профессиональной быстротой и точностью, как и сотни других до и после; чьи-то глаза пробежали по строкам, написанным синей шариковой ручкой на листке в клеточку; чей-то мозг решил, что его стоит отобрать из общего потока писем. И вот, пройдя все фильтровочные узлы, оно оказалось забабаханным на половину второй страницы восьмого номера «Двое» за 1995 год.
   
    "Привет, ребята!
    Пишет Вам девчонка из Могилёва. Прочитав Ваше письмо, я решила Вам написать, так как подумала, что оно предназначалось именно для меня.
   
    Я постоянный читатель «Двое», и другой раз останавливаешься на строках благодарности в адрес газеты. Ведь она так много помогает соединить сердца полюбивших друг друга людей! Будем надеяться и мы на всё самое хорошее.
   
    Я не останавливаюсь на одном из Вас, я предназначаю это письмо для всех Вас, и буду надеяться, что в скором времени Вы мне ответите.
    Ну а теперь я хочу рассказать немного о себе.
    Я обыкновенная простая девчонка. Мне 18 лет. Уже отучилась и работаю в детской библиотеке библиотекарем. Очень люблю проводить время в общении с людьми, выслушивать их, может быть, и помочь каким-нибудь советом.
   
    Как и Вы, ребята, я хочу повстречать хорошего друга, а может быть в дальнейшем и спутника жизни, который понимал бы меня, мог поддержать в трудную минуту и чтобы всегда был рядом.
   
    В наше время трудно найти хорошего парня, боязно, что вновь тебя кто-то обманет.
    В свои 15 лет я познакомилась с молодым человеком, которого затем и полюбила. Но счастливы люди бывают только тогда, когда любят двое, а не один, и любовь эта взаимная. Но я любила и не замечала с его стороны измены. И однажды, как и многие из вас, оказалась у «разбитого корыта». А после всего этого боишься кому-то открыться, довериться, поделиться самым дорогим. Хотя, мы ещё молоды, наша жизнь только начинается, и надо в ней уметь любить и доверять друг другу и надеяться на самое хорошее в будущем.
   
    На этом я заканчиваю своё письмо. Может, Вы поймёте меня и отзовётесь на него. Я буду надеяться и с нетерпением ждать Вашего ответа. Ну, а если что-то не получится у нас, то будем и останемся друзьями. И я прошу Вас это письмо не распространять за пределы Вашей группы.
    С уважением к Вам, Инна.
    (Белоруссия. Могилёв. Инна)"
   
    В тот день после обеда курс отправили на самоподготовку, и аудитория первой группы, впрочем, как и всех остальных, враз стала напоминать лежбище морских котиков. И вот в это царство чуткого — а вдруг кто из командования курса или факультета заглянет? — послеобеденного сна, резко распахивая дверь, чем пугает всех спящих, врывается Максим Рыбаков с воплем: «НАПЕЧАТАЛИ!»
   
    Кто-то понял в тот же миг, о чём столь радостно орёт Рыбак, размахивая над головой зеленоватым номером «Двое», кто-то нет, но уже через минуту все ловили каждое слово читаемой Рыбаком статьи.
   
    Это было радостное, чертовски приятное событие! Письмо, писанное вот в этой самой аудитории и уже забытое, на второй странице всероссийской газеты! При этой мысли мальчишеские сердца распирала гордость и физиономии их буквально светились от удовольствия. Хотелось выйти из аудитории и заорать, как несколько минут назад Рыбак, но только уже на весь факультет: «Напечатали! НАС напечатали!»
   
    Нас… Всего-то через три дня ни у кого уже не только не возникнет такого желания, но захочется даже откреститься от этой статьи: «Курсанты 441-ой группы? Не знаю с чего бы это Орешков так написал. Я лично никакого письма никуда не писал». А произойдёт такая метаморфоза из-за того, что спустя три дня после появления восьмого выпуска «Двое» в продаже её обложка с заголовком «Мечта курсантов знаменитой Академии им.Можайского», попадётся, наконец, на глаза начальнику курса 441-ой группы майору Цветкову…
   
    Генка стоял в наряде, как раз был дневальным очередной смены — тысячи мужчин, контрактников и срочников, прошедших армию, знают, что это такое, ибо сами не одну сотню раз «стояли на тумбе», — когда мимо него широченными шагами пронёсся в канцелярию с газетой «Двое» в руках начальник курса. Доклад дежурного по курсу Андрюхи Батюшкина по кличке Батя уподобился гласу вопиющего в пустыне, потому что когда он, словно ошпаренный, выскочил из комнаты досуга на команду Генки «Смирно!», дверь в канцелярию уже захлопнулась за начкурса. «Ну вот, — подумал Генка, — началось». И оно действительно началось: за дверьми канцелярии шорох отодвигаемых стульев и голоса курсовых офицеров перекрывали вопли Цветкова.
   
     — Цвет с нашей газетой пробежал! — прошептал Генка Бате. — Послушай, что он там орёт.
   
    Андрюха приложил ухо к дверям, и Генка, ожидающе впившись взглядом в его лицо, с нетерпением спросил всё также шёпотом:
   
     — Ну что?
   
     — Да ничего. Ни хрена не разобрать! — ответил Батя и тут же отшатнулся от дверей, поправляя головной убор (это армейским языком, а говоря по-простому — солдатскую шапку-ушанку) и пытаясь придать своему лицу выражение туриста, прогуливающегося по Петропавловской набережной.
   
     — Командира первой группы и командиров отделений в канцелярию!
   
     — Так они же на занятиях, — растерянно произнёс Батя, но слова его вновь услышала лишь закрывшаяся дверь канцелярии.
   
    В это время с факультета донеслась трель звонка, извещавшего о конце второй пары.
   
     — Они сейчас на начерталку пойдут, — сказал Генка. — Надо их до ухода с фака перехватить.
   
    Кафедра начертательной геометрии находилась в другом учебном корпусе.
   
    В зеркале напротив тумбочки дневального показался Максим Рыбаков, ходивший выносить мусор.
   
     — Рыбак! — замахал ему руками Батя, корча при этом страшные рожи. — Иди, давай сюда быстрей! Быстрей!
   
     — Что.., — начал было Рыбак, но Батя и рта ему не дал раскрыть.
   
     — Беги вниз, — приглушённо заговорил он, схватив Рыбака за локоть, — и скажи Мише, что Цвет срочно вызывает на курс комгруппы и комодов. Давай только бегом.
   
     — А что случилось то? — в тон Бате шёпотом спросил Рыбак.
   
     — До Цвета наша статья дошла, — вставил с тумбочки Генка.
   
     — Да ты чё?! — сделал круглые глаза Рыбак. — В натуре?!
   
     — Он мимо меня с нашим номером «Двое» проскакал, как ошпаренный кенгуру, а потом такие вопли начались!
   
     — Потом, потом расскажешь! — нетерпеливо прервал своих дневальных Батя. — Беги за Мишей, Рыбак.
   
    Рыбак убежал, а Батюшкин с Рыжиковым вновь напряжённо стали прислушиваться к звукам из канцелярии.
   
     — Что же теперь будет? — со смесью страха и веселья высказал вслух свои мысли Батя.
   
    Генка промолчал. Он предполагал, что добра от начавшейся заварухи ждать не следует, но и в самых худших своих догадках не представлял размеры зарождающегося водоворота и тем более то, что сам он через час с лишним окажется в самом его сердце.
   
    На курс пришли Миша Никитин — командир группы и комоды: Фёдор Аленков и Саня Тараканов. Третий командир отделения — Борис Денисов — лежал с температурой в расположении своей группы, за спиной у Генки. Рыбак по пути объяснил им причину их вызова начкурсом, но Мишка не сразу вошёл в канцелярию, а остановился у тумбочки дневального выяснить, так сказать, обстановку на месте. Однако не успел Генка с Батей сказать ему и двух слов, как из-за дверей канцелярии раздался громовой голос Цветкова:
   
     — Никитин!
   
    Сержантов словно вакуумом втянуло в канцелярию. Пробыли они там недолго, так же быстро вышли и под цепким взглядом вышедшего вместе с ними старлея Усова покинули курс, словом не сумев обмолвиться с нарядом.
   
    Двадцатиминутный перерыв между занятиями закончился, и началась третья пара. С момента ухода командиров прошло минут пятнадцать, когда Генка вздрогнул, услышав повелительный голос Цветкова из-за дверей:
   
     — Дневальный! Батюшкина ко мне!
   
     — Есть! — гаркнул Генка во всю глотку, а Батя уже стучался в канцелярию.
   
    Он зашёл и, выйдя буквально через минуту, прошёл мимо Генки в расположение первой группы. Подойдя к Дэну, спящему на втором ярусе, он потряс его за плечо:
   
     — Дэн! Вставай, — негромко позвал он спящего.
   
    Дэн, по-детски пожевав во сне губами, не среагировал.
   
     — Дэ-эн, вставай. Вставай, тебя Цвет в канцелярию вызывает.
   
    В конце концов, Бате удалось поднять его с койки и добиться от него осознания того, что он не в лазарете и что его вызывает начкурса.
   
    Минут пятнадцать Генка, стоя на тумбочке, напрягал слух, пытаясь разобрать слова разговора офицеров с Борисом Денисовым, но безуспешно. Страх, возникший когда Цветков примчался на курс с номером «Двое», что его могут вызвать по этому поводу — несколько дней назад один из курсовых офицеров видел Генку с этой газетой в руках, и Генка боялся, что офицер, вспомнив об этом, решит задать ему какие-нибудь вопросы, — почти прошёл и Генка уже было решил, что его пронесло, как из канцелярии вышел Дэн, а следом за ним старлей Усов, со своей непередаваемой манерой общения: при разговоре с ним самые отчаянные чувствовали себя мышкой, с которой забавляется кошка.
   
     — Рыжиков! Зайдите, — приказал Усов.
   
    Генка в момент сбросил пяток лет и сделал шаг с тумбы, словно в ученик начальной школы, которому предстоит зайти в стоматологический кабинет. Сотрясая паркетный пол бывшего кадетского корпуса строевым шагом, Генка прошёл половину канцелярии и отрапортовал:
   
     — Товарищ майор, курсант Рыжиков по вашему приказу прибыл!
   
     — Где газета, Рыжиков? — упёрлись в мальчишку жерла майорских глаз.
   
    Генка послал про себя проклятье сдавшему его офицеру и, слегка помявшись для вида, типа ему неловко, с невинным видом соврал:
   
     — В туалете, товарищ майор.
   
    На самом же деле, статью он аккуратно вырезал и положил в планшет — такая вещь должна на всю жизнь на память остаться, — а изрезанную газету сунул между тетрадями на свою ячейку в шкафу в расположения своего взвода.
   
    Чёрные глаза Цветкова недобро сверкнули, сам он весь как-то подался вперёд и вверх, словно в порыве встать. В голосе зазвенел металл:
   
     — Рыжиков! Вы сейчас у меня дошутитесь здесь! Десять минут вам чтобы принести сюда газету! Идите!
   
     — Есть! — ответил ошарашенный таким крутым оборотом Генка и, развернувшись на каблуках, вышел вон.
   
    Следом за ним вышел Усов.
   
    «Пороюсь по полкам, может где завалялась чья-нибудь газетка», — решил Генка. Он зашёл в расположение своей группы и открыл дверцу одного из трёх шкафов, где у каждого курсанта была своя полка-ячейка. Там хранились конспекты лекций и вся учебная литература. Но если буквально вчера экземпляры «Двое» лежали чуть ли не на каждой второй полке, то теперь, по закону подлости, их не было ни на одной.
   
    Обыскивая первый шкаф, Генка краем глаза заметил, что Усов что-то смотрит в третьем, в котором находилась и ячейка самого Генки. «А что если он на моей полке найдёт газету с вырезанной статьёй?» — от этой мысли Генкино сознание накрыло волной паники и невольно он стал быстрее и, как следствие, невнимательнее, просматривать ячейки.
   
    Усов, тем временем, отошёл от шкафов и, заложив руки за спину, наблюдал за курсантом, весь вид которого говорил о том, что он не знает, как ему выйти сухим из воды.
    Генка же добрался, наконец, до своей полки и опасения его оправдались: газеты с вырезанной статьёй не было.
   
     — Ну что, Рыжиков, — спросил Усов, — нашли?
   
     — Никак нет! — ответил Генка, а в мозгу была только одна мысль: «Он всё знает!»
   
    И Усов сделал всё, чтобы подтвердить это мнение. Он подошёл к Генке почти вплотную и спокойно произнёс, обращаясь к нему на «ты»:
   
     — Рыжиков, я не буду тебя обыскивать, залезать в планшет и так далее. Я знаю, что статья у тебя. — Едва заметная пауза и Усов снова перешёл на «вы». — Вы знаете, что бывает за обман начальника? Солдат, уличённый во лжи, становится самым бедным солдатом в части, а вы, я вам это гарантирую, станете самым бедным курсантом на факультете. Ну, так я последний раз спрашиваю: где статья?
   
    Действительно ли Усов был абсолютно уверен в наличии у Генки статьи, или брал его на понт, останется загадкой, но как бы там ни было, Генка не выдержал и, молча открыв планшет, висящий на спинке его койки второго яруса, достал оттуда заветную вырезку.
   
    Но на этом его мучения не кончились, это была лишь прелюдия.
   
    Вернувшись с Усовым в канцелярию, Генка вновь предстал перед очами начальника курса.
   
     — Так как же так получается, Рыжиков? А? — говорил Цветков. — Положительный курсант, отличник, а врёт начальнику курса. Я был о вас лучшего мнения. Ну и кто написал это?
   
     — Я не видел, товарищ майор.
   
     — Рыжиков… — сморщился, словно от зубной боли Цветков, — хватит лгать. — И вновь децибелы скакнул вверх на десяток позиций: — Кто написал эту грязь?!
   
    «Почему грязь?» — недоумённо подумал Генка, а вслух, но уже глуше, повторил:
   
     — Я не видел, товарищ майор.
   
     — Хватит лгать! — хлопнул по столу ладонью Цветков и Генка вздрогнул. — Я вас сейчас арестую на семь суток за обман начальника, тогда вы по-другому у меня заговорите!
   
    Страх в душе Генки поднял свою змеиную голову.
   
    «Назвать Дэна? — спрашивал сам себя Генка. — Не могу. А может он уже сознался? Если да, то глупо упираться. А если нет? Я не стукач. Ответить, что не скажу, кто писал? Хорошо бы. Честно, без всякой головной боли, но за такую прямоту они меня здесь живьём сожрут. Долдонить, что, дескать, не знаю, кто писал? Не прокатит».
   
    Но что-то делать было надо и Генка, переведя взгляд с окна на переносицу начкурса, — смотреть ему прямо в глаза у него не хватало силы духа, — произнёс севшим голосом:
   
     — Я не могу выдавать товарища.
   
    Какое-то мгновение в канцелярии стояла гробовая тишина, а потом офицеры разразились хохотом.
   
     — Сейчас не сорок первый, Рыжиков, — гася своё веселье от выражения лица, с каким курсант произнёс последнюю фразу, сказал Ашков, — и вы не Павлик Морозов.
   
    Ошарашенный их смехом, Генка обвёл удивлённым взглядом офицеров, и остановился на чёрных несмеющихся глазах начкурса, который единственный даже не улыбнулся Генкиному признанию.
   
    Пододвинув к краю стола чистый лист бумаги, Цветков дал Генке, как он выразился, «последний добрый совет»:
   
     — Вот бумага. Идите в расположение и напишите всё, как было. Это мой вам последний добрый совет, Рыжиков. — Он сделал ударение на слове «добрый»
   
    Генка взял лист и вышел из канцелярии. И здесь ему после «стойко перенесённых трудностей воинской службы», капельку подфартило. Закрыв дверь канцелярии, он зашёл в комнату досуга, где строчил объяснительную Дэн.
   
     — Ты сказал, кто писал? — коротко спросил Генка.
   
     — Да. А что мне оставалось делать? — вскинул голову Дэн. — Цвет мне сразу в лоб заявил: «Это вы писали!» Кто-то стуканул.
   
     — Ну ладно. Тогда я пишу всё, как было.
   
     — Рыжиков! — Генка вздрогнул от раздавшегося у него за спиной стального голоса начальника курса. — Я куда вам сказал идти?! Марш в расположение!
   
    Генка мышкой проскользнул мимо него и, придвинув в располаге табурет к прикроватной тумбочке, начал писать объяснительную.
   
    "Привет, ребята!
    Пишут вам девчонки из далёкого Геленджика. Мы далеко, но может быть, это не помешает нам стать друзьями? Конечно нет, ведь так нужно иметь близкого человека, пока хотя бы по переписке.
   
    Мы не одиноки, нам не грустно, не тоскливо. Трудно понять, как вообще можно грустить в 17 лет! Умницы, отличницы, активистки и просто красавицы, а вот парней нет. Их вообще нет в этом городе, настоящих, имеем в виду: маты-перематы и затуманенные анашой глаза. После двух-трёх таких встреч возникло ощущение, что пора подаваться в монастырь. Хочется чего-то светлого, чистого; хочется цветов и улыбок — ага, «щаз»! То ли родиться надо было на несколько десятилетий раньше, то ли в другом месте, где нет этих «крошка, куда спешишь с такими ножками?», «Малышка, моя гёрла отвалила, не подменишь?». Так что, и вправду в монастырь? Уезжаем скоро из этого города учиться и всё равно страшно: вдруг везде то же самое? Не хочется верить, что вымерли настоящие парни. Ребята, откликнитесь, докажите, что это не так!
   
    Рассказать о себе? Не думаем, что это суть важно на таком-то расстоянии, но можно попробовать. Меня зовут Юля, я счастливая обладательница пары (ни больше, ни меньше!) огромных зелёных глаз, копны тёмно-каштановых волос, кошачьего шарма и взрывоопасного характера. Лена, моя подруга, самая чудесная девчонка на всём Черноморском побережье, смуглая шатенка с чуть-чуть татарскими глазами. Столько спокойного обаяния, что способна очаровать льва, не только человека. Любим: читать, рисовать, болтать под музыку, шить (Лена), вязать (я), возиться с младшими классами, оформлять всевозможные стенгазеты и стенды, решать примеры, вытаскивать друзей в походы, устраивать что-нибудь необычное: например, в ночь на Ивана Купала решили прыгать через костёр, купаться в реке в одежде, носиться с песнями по лесу и швырять в воду венки. Фантазия, конечно, дикая, зато всем будет весело, пока пацаны анаши своей любимой не обкурятся.
   
    Но особо сейчас не повеселишься: вот-вот выпускные экзамены, а к медалистам требования какие-то супер-строгие, точно мы не дети. А за окном весна и дома сидеть неохота до ужаса! Пишите, ребята, не дайте таким девчонкам погибнуть, зарывшись в груду учебников!
    (Геленджик. Юля и Лена)"
   
    Да, много иллюзий смыло событиями, последовавшими вслед за попаданием статьи «Каждому по единственной» в руки командования курса.
   
    На вечерней поверке Цветков выступил с пламенной речью, в которой он обличал первую группу в разглашении «секретных сведений», а именно численности группы; в обращении ко «всякой швали», потому что «нормальную женщину через такую газету не найдёшь», в «ославливании Академии на всю страну», в «унижении своего собственного курсантского достоинства и чести вообще всего офицерского корпуса». После чего последовала раздача презентов: Дэна сняли с должности командира отделения, разжаловали и объявили семь суток ареста, Ореху (за то, что письмо в газете было подписано — конверт-то Орех давал уже подписанный своим именем, — «Роман Орешков от имени курсантов 441-ой группы) и Княжеву (за идею) дали по пять суток и Сашке Коперникову — трое.
   
    Пока объявляли сутки, Генка смотрел на застывшее, похожее на маску, лицо Дэна и думал, что тому сейчас тяжелее всех вместе взятых. Ну, разве что ещё Княжеву, которому отвели роль «инициатора» и «ближайшего пособника», наверное, так же тяжко. Уж он-то ни за что ни про что попал под молотки. «Разлагает группу…». Бред какой! Нашли просто козла отпущения. У всех, кто фигурирует в этом деле, за спиной блат с большими звёздами, а Князь, безвестный контрактник с Плеска. Мальчики поддались на его провокацию, так что виновны лишь косвенно, а истинный злодей это он, сержант Княжев. Какое чУдное, — а главное удобное! — объяснение всему случившемуся!
   
    Дэн же, кроме того, что был арестован и лишён звания сержанта, ещё и узнал, что его друг детства, Сашка-Опер, как в песне поётся: «и не друг и не враг, а так…». Когда курс пришёл в обед с занятий и первая группа обсуждала сложившуюся ситуацию, Опер сразу заявил Дэну чтобы тот его ни во что не впутывал.
   
     — Да ты что, Опер? Да ты что?! — оторопел Дэн. — Я что же, выходит один писал?
   
     — Я не знаю, Борис, как оно там выходит, но я тебе говорю, если Цвет до меня докапываться станет, я его пошлю. Все скажут, что писали вместе — базару нет, а так, с какой радости мне в петлю лезть? Цвет и так только и ждёт повода, как начфаку на меня настучать.
   
    Вот так жизнь своею наждачной дланью «приласкала» Бориса Денисова, аргументировано и грамотно доказав ему и всем имеющим уши и глаза: друзья познаются в беде. Аминь.
   
    *****
   
    Последующая неделя прошла в тягостном отходняке от реакции на статью командования курса. Дэн ходил, ни с кем не разговаривая, кроме Генки. Княжев вёл себя со всеми как обычно подчёркнуто-официально, но прекрасно понимал, что ему уготована участь быка, ведомого на заклание, и внутреннее напряжение, возникающее вследствие этого понимания, чувствовалось окружающими. Орех тоже был, как обычно, энергичен и бодр, но за всем его внешним обликом говорящим: «Ничего не случилось. Ровным счётом ничего не случилось», — крылись досада на своё опрометчивое предложение отправить письмо в конверте, подписанном его фамилией, и переживания по поводу того, что из-за всей этой истории, у его отца — высокопоставленного офицера министерства обороны — могут быть неприятности. И все они, да и вся их группа, ждали развития ситуации, реакции управленческой верхушки академии. Разве что один Опер жил, как ни в чём не бывало: «Дэн с ним не разговаривает? Да и чёрт с ним! Гордец несчастный! С какой стати я должен свою жопу вместе с ним подставлять? Смысл? Не вижу. Ладно. Время его разморозит, а нет, так и к дьяволу!»
   
    Но если ребята в первой группе, задаваясь вопросами: «Да что ж мы такого сделали?! Что дурного в нашем письме? Разве что неосторожная фраза «в дыму пьяного угара», но наезжают-то именно за сам факт письма!» — не могли толком ответить на них, то для командования курса это не составляло труда. Командование мучили другие вопросы, как то, что скажет Москва? Что скажет начальник Академии? Какие меры будут приняты?
   
    Тем временем, количество приходящих отзывов на курсантское послание в «Двое» стало стремительно возрастать, и через неделю они уже приходили по 20-25 штук в день. Поначалу парни читали письма всей группой, но со временем всё изменилось.
   
    "Здравствуйте, дорогие курсанты!
    Пишет вам Татьяна. Пишу вам уже не первый раз, в надежде на то, что хоть на это письмо я получу от вас ответ, так как уже практически прошёл месяц, а я до сих пор не получила ответа на свое первое письмо. И, честно говоря, меня это не много разочаровало, ведь вы обещали ответить всем, кто вам напишет. Хотя, конечно, может и не вы в этом виноваты, а всё дело в почте. Ведь сейчас такая странная штука жизнь: уснул в одном мире, а проснулся уже в другом. Но я немного отступила от того, что хотела написать.
   
    По убеждению своей подруги я вновь пишу вам письмо, в котором опять расскажу немного о себе. Когда вы получите (а я очень надеюсь, что вы его получите) моё письмо, мне уже будет 17 лет, так как я родилась 21 июня 1978 года. Рост мой 178 см. и я очень горжусь им, не боюсь и не стесняюсь, а горжусь.
    «…»
    Можно сказать, что природа ни чем не обделила меня, вот только одного мне не хватает, как, впрочем, и вам — любви. Где сейчас мой единственный, неповторимый, мой любимый? Приди ко мне, я тебя очень жду. Мне хочется встретить высокого, понимающего человека, чтобы мы обязательно понимали друг друга, а самое главное, чтобы он никогда мне не лгал: я презираю ложь.
    «…»
    Ну что ещё? После окончания школы, а это уже не за горой, то есть после выпускного бала двадцатого июня, хочу пойти учиться на логопеда. Я очень люблю детей, я умею с ними работать, я понимаю их, также как и они меня. Это, наверное, божий дар. Попытаю счастье поступить в педагогический колледж в нашем городе. Ну вот, пожалуй, и всё. На этом я хочу закончить своё письмо к вам, мои милые курсанты. Я надеюсь, что оно доставило вам хоть немного радости. Очень сильно буду ждать письмо от вас. Целую всех в румяные щёчки, будьте счастливы!
    С уважением к вам, Татьяна.
    Пока! Пишите!
    P.S. Да, огромное тебе спасибо, Роман, за то, что у тебя в душе хватило столько смелости, чтобы написать письмо в газету от имени всех курсантов.
    (Калмыкия. г. Элиста. Таня)
   
    За письма первых семи-восьми дней дело бывало чуть ли не до драки доходило, — мол, а какого это хрена ты себе три письма захапал, а мне только одно досталось?! — но чем дальше, тем циничней и равнодушней становилось отношение ребят к откликам на своё обращение ко всем девчатам бывшего Союза. Примерно через месяц настал момент, когда из всех приносимых писем отбирались только питерские, либо те, что пришли с Родины того или иного курсанта, а остальные оставались даже непрочитанными.
   
    Порой приходили вообще убойные послания. Например, было несколько писем начинающихся примерно так: «Здравствуйте уважаемые курсанты! Пишет Вам Марья Ивановна. Прочитала Ваше письмо и чем-то затронуло оно мою душу. Дело в том, что у меня есть дочь, ей 26 лет, и я очень беспокоюсь за её личную жизнь…». Далее обычно следовала краткая характеристика засидевшейся в девицах дочери, и несколько более подробное объяснение мотивов написания письма. Писем таких было всего два или три и суть их сводилась к просьбе Марьи Ивановны написать письмо её дочери. Что ж, желание матери обустроить жизнь своего чада понять можно, но способ для осуществления этого желания марьи ивановны выбрали — видит Бог! — далеко не самый лучший. Ну да ладно, не будем судить, дабы не быть судимыми.
   
    Несколько писем пришло от мужчин. Одно перед строем зачитывал сам Цветков. (Где-то через месяц почтальону курса, золотозубому Витьке Рудницкому, который забирал с почты всю курсовую корреспонденцию, было приказано все письма адресованные на имя 441 группы приносить начкурсу, и в группу стали попадать только те, где в строке «кому» стояла фамилия Орешкова.) В нём двадцатипятилетний парень с Дальнего Востока просил помочь ему поступить в Академию. В качестве благодарности за помощь он обещал «море водки, ящики чёрной икры и толпы женщин».
   
    Другое письмо от представителя сильной половины человечества попало в 441-ю благодаря Витьку Рудницкому. Будучи нормальным хлопцем и душой понимая беззаконность фильтрования почты, приходившей на имя 441 группы, курсовой почтальон выполнял приказ начкурса не совсем добросовестно. Так и это письмо, хоть и было адресовано просто «курсантам 441 уч.гр.», а не конкретно Роману Орешкову, попало всё-таки в группу, а не на стол Цветкова. Читали это письмо всей группой, как и первые письма от девчонок. Читали, и каждый жадно впитывал закрученные фразы, ожидая в каждой следующей строке какой-нибудь непристойности. (Ну а что вы хотите? А вы разве не ожидали бы? Представьте, что вы в 17-18 лет, находясь на казарменном положении и вырываясь в город дай Бог раз в месяц, обратились через какую-нибудь газету ко всем сёстрам Евы примерно вашего возраста, а в ответ получили письмо от Александра Владимировича. Представили? Ну и разве первой вашей мыслью не явилась бы мысль: «Педик!»?) Из письма, длинного и, как оказалось, совершенно нормального, поначалу было даже несколько непонятно о чём этот Александр Владимирович, как он представился, говорит. По стилю написания чувствовалось, что этот мужчина за 35 лет, — так было сказано им самим, — образован и начитан. Фразы у него были витиеватые, но очень грамотно взаимосвязаны. Он рассказывал о себе, о своей жизни, о материально положении, о недавней поездке во Францию, а смысл его письма заключался в моральной поддержке, в призыве не падать духом, в убеждении, что «всё ещё будет в вашей жизни хорошо». Все, кто читал его письмо, испытали в душе некоторое чувство стыда за то, что совершенно безосновательно думали о человеке плохо.
   
    В целом же общий поток писем на 30-35 процентов состоял из предельно простых, подобных объявлению в рубрике «Ищу спутника жизни», а остальные 70-65 процентов были более открытые и подробные, но не равноценные между собой. Ответы ушли на единицы. И единицы из этих ответов были написаны всерьёз. Девчонки, получившие письмо от Опера и Бормана, наверняка решили, что крыша у парней снесена напрочь. Девушка же, которой ответил Генка Рыжиков, — лёжа в лазарете с температурой под 38, он, тронутый до глубины души письмом незнакомки, рассказал ей, при жёлтом свете мутноватой лампочки под больничным потолком, всю правду написания письма в «Двое» — вряд ли подумала, что адресат обкурился в хлам.
   
    Несколько раз девчонки-ленинградки приезжали в Академию на КПП девятого факультета, но никаких серьёзных отношений их приезды за собой не повлекли.
    К лету поток писем стал ослабевать. Их по-прежнему выборочно читали и смеялись, смеялись, смеялись…
   
    *****
   
     — О! Рыжик, послушай! «Здравствуйте, милые парни!..» — Павлик Романов прервал чтение письма, отыскивая нужный абзац. — Так-так-так. Блин! Да где же я читал-то это?! А! Во! Ну, тут трали-вали всякие, типа рост-вес, цвет мозгов, а потом: «Я абяжаю цветы..»! Абяжаю! Ты представляешь?!
   
     — Откуда письмо-то? — спросил Генка.
   
     — Донецкая область, город… — Павлик поднёс листок к самому носу, пытаясь разобрать название. — Крематорск вроде. Ха-ха! Зашибись! Девушка из крематория! Они бы ещё моргом назвали!
   
    Генку на мгновенье уколола игла острой неприязни при виде смеющегося Павлика, в не по размеру узком кителе, похожего на какого-то злобного тролля, исхудавшего Лепрекона. Но в следующий момент он подумал, что сам точно так же безжалостно насмехался над чьими-то откровениями, и его неприязнь к Павлику перекинулась на него самого. Генке не понравилась идентификация его личности с Леприконом и он заставил мозг прекратить работу мысли в этом направлении, сосредоточив своё внимание на вскрытии одного из сегодняшних писем.
   
    Это письмо оказалось, наверное, самым коротким вообще из всех пришедших до и после. Прочитав его один раз, Генка с минуту сидел, пытаясь решить, как ему отнестись к прочитанному. Потом пробежал глазами вновь и остановился на том, что это оригинально. Письмо являлось квинтэссенцией всех писем-анкет, а звучало оно так:
   
    Здравствуйте курсанты Академии им.Можайки!
    Пишут вам две девушки. Прочитали ваше письмо в газете «Двое» и решили написать вам. Мы живём на Северном Кавказе в Кабардино-Балкарии. Нам по семнадцать лет, русские, Оксана и Ольга. Ждём вашего ответа.
   
    В этот момент спор между Серёгой Алибаскиным и Сашкой Мордвиным с третьего стола Генкиного ряда, миновал спокойную стадию развития, и Генка волей-неволей стал их слушать.
   
     — Али! Ты мне тут мозги не засирай всякими там «вечными зовами», — заводился Пупс, как все звали Мордвина, хлопца под метр девяносто и весом под восемьдесят пять килограмм. — Ты мне конкретно скажи, вот ты, лично ты, вернулся бы к жене без ног?
   
     — Я? — переспросил, словно не замечая, что этим только ещё больше злит Пупса, Али, умный, очень интеллигентный паренёк.
   
     — Да! Ты! Ты, овца тупорылая!
   
     — Мордва, я кажется с тобой спокойно разговаривал и не оскорблял…
   
     — Да потому что не фиг тупить! — перебил Пупс Али. — Я тебе чётко задал вопрос, а ты якаешь.
   
     — Это не даёт тебе права…
   
     — Короче. Ты будешь отвечать?
   
     — Если бы я был уверен, что она меня любит, то вернулся бы.
   
     — Ну, в таком случае ты не овца, ТЫ ПРОСТО БАРАН! — и Пупс расхохотался в лицо растерявшемуся Али.
   
    Рыжиков смотрел на всё это, и ему было жалко Али, который не мог, в силу своей духовной конституции, ничего противопоставить грубой энергии словесного напора Пупса. И дело здесь не в том, что Пупс — этакий здоровенный тупой детина. Нет, он обыкновенный парень, но спорить с ним о чём-либо порой бывало очень трудно, тем более, когда он уверен в своей правоте, а собеседник чем-то раздражает его, и тем более, если этот собеседник Мальчик Али, как звали Серёгу Алибаскина.
   
    Али был невысокий, весь такой округлый, во всегда отглаженной форме и начищенных до блеска сапогах. Мотаясь с родителя по воинским гарнизонам — его отец был военным, — Али успел сменить четыре школы. Наверное, это в какой-то мере повлияло на то, что у него никогда не было своей постоянной компании и в школьные годы он отдавал учёбе больше времени, чем его сверстники. Али рос домашним пай-мальчиком и, хотя прошло уже пол года с момента, когда он стал участником «тусовки» в сто пятьдесят душ, так и не научился давать отпор и спорить о чём-то с людьми, которые могут запросто окрестить тебя овцой тупорылой.
   
     — О чём это вы гутарите? — как бы безразлично спросил Генка Пупса, отвлекая его внимание на себя.
   
     — Да вот тут из Улан-Удэ одна пишет. Послушай…
   
    "Привет, курсанты знаменитой Академии им.Можайского!
    В газете «Двое» прочитала Ваше письмо и решила Вам написать. Сочувствую тем парням, которые оказались у «разбитого корыта», но, парнишки, не расстраивайтесь, ведь Вам всего по восемнадцать лет! У Вас всё впереди, и девчонок Вы себе ещё найдёте, и любовь к Вам ещё придёт.
   
    Пора бы и представиться. Зовут меня Ирина, мне шестнадцать лет. Как некоторые из Вас, я тоже оказалась у «разбитого корыта». Но в отличие от Ваших девчонок, Серёжу, который уехал в Чечню, я ждала, получала от него письма и писала сама. Всё у нас было хорошо, даже очень. Все окружающие смотрели на такое дело и удивлялись: какая может быть любовь у шестнадцатилетней девчонки и двадцатичетырёхлетнего парня?
    Но вот Сергей вернулся. Правда, калекой. Стал избегать меня, натравил на меня свою мать. В итоге мы расстались. Закончилась сказка.
    Вот такие пироги — угощайтесь. "
   
     — Всё. Дальше не в тему, — прервал чтение Пупс.
   
     — Мда, пироги не весёлые… Так а в чём спор-то?
   
     — Да вот Али заявил, что было бы вполне нормально, если бы они остались вместе.
   
     — Да не о том я говорил! — не выдержал и вновь развернулся лицом к Пупсу Али. — А о том…
   
     — Молчи, — отмахнулся от Али Пупс, даже не взглянул в его сторону.
   
    Али, как и до этого, застыл на полуслове, ошарашенный таким неуважением к собеседнику, но Генка вывел его из ступора:
   
     — Али! Но ведь ей шестнадцать лет, а ему двадцать четыре! Какая, действительно, любовь?
   
     — Да я же говорю! В данном случае, да, но если люди женаты, если у них дети уже? Сколько после Великой Отечественной инвалидов пришло? И что же, все им не надо было домой возвращаться?
   
     — Тебя, даже если бы ты целым вернулся, надо было бы сразу в дурку сажать.
   
     — Али! — окрик Генки присёк ответ Али Пупсу. — Не обращай внимания. Он тебя специально бесит. Ты со мной или с ним разговариваешь? Вот и говори со мной.
   
     — Хорошо, — сделав над собой усилие, произнёс Али. — Я и говорю, что в принципе, возвращение инвалидов с войны домой, это нормально. Горе, конечно, но не повод детям отказываться от отца или жене от мужа.
   
     — Я согласен с тобой, — сказал Генка, думая, что не уверен в том, что он вернулся бы к жене без ног, — но в нашей ситуации парень поступил правильно. А девчонка просто маленькая ещё.
   
    Али хотел ещё что-то ответить Генке, но в этот момент прозвенел звонок и в аудитории вошёл преподаватель.
   
    "Представь, потом представь и вновь представь, что провода, протянутые под землёй, окутавшие мир из края в край, в себя вобрали мириады слов, произнесённых тихими ночами и сохранили смысл всех разговоров. Настал момент и, загудев во тьме, из ничего опять слова возникли. Так схватывает первые созвучия ребёнок, постигающий язык. Тогда бездушный проволочный зверь, копаясь в памяти, до верха полной звуков, и повторяя логику людей, запричитал, заплакал, зашептал. И вот однажды ночью, человек, разбуженный ожившим аппаратом, снимает трубку и внезапно слышит небесный глас расплывчатого духа. И зверь, чудовище, смакуя звуки, собрав в пучок безумье расстояний, выдавливает: «Ал», — и следом: «О-о», — и наконец уверенно: «Алло!»
    Такому собеседнику в ночи, что ты ответишь, человек разумный?
    А что вы можете ответить женщине, ищущей свою половинку, которой отдаст всю свою любовь, нежность, теплоту и понимание? Я хочу найти мужчину, для которого ноги от коренных зубов, голливудская улыбка и идеальная фигура — не главное в жизни.
    Я очень ценю в людях порядочность, искренность и раскрепощённость.
    Я знаю, что такое потеря любимого человека и предательство.
    «…»
    Одно время телефон был моим единственным собеседником. Для меня голос — это уже какая-то мерка человека. (Это я пытаюсь объяснить странное начало своего письма.)
    Если я кого-то смогла заинтересовать, то пишите: «адрес».
    P.S. Извините, у меня непонятный почерк, хотя старалась писать разборчиво.
    (Санкт-Петербург.)"
   
   
    ЧИТАТЕЛЬ! ЕСЛИ ТЫ РОМАНТИК, ТО ТЕБЕ ЛУЧШЕ ЗДЕСЬ ОСТАНОВИТЬСЯ И СЧИТАТЬ ЭТО ПИСЬМО ИЗ ПИТЕРА ЭПИЛОГОМ МОЕЙ ИСТОРИИ.
   
   
    Минуло неполных четыре года, пришла весна 99-го года. До выпуска оставалось немногим больше двух месяцев. Многие уже завершили работу над дипломом и бьют баклуши (однако при малейшей попытке младших или старших командиров напрячь их на какие-либо работы, поднимется страшный шум: «Мы ничего не успеваем! У нас море работы! Диплом на носу, а у нас ещё энное количество чертежей не готово! Нас ждёт сегодня дипломный руководитель, и вообще, какого хрена мы?! На факультете что, нет первых курсов?»), но не мало и тех, кто, чувствуя затылком и пятой точкой опоры горячее дыхание настигающей их защиты, совершали титанические усилия по навёрстыванию упущенного, потому что свои баклуши они отбили во время семестра. И вот, в этом водовороте всевозможных дел — оформлении документов на контейнера, проездных, консультаций, работе над дипломом в конце концов — при разборке в факультетском подвале помещения каптёрки курса, в ней обнаружился полиэтиленовый пакет, размером с мешок из под картошки, доверху забитый письмами адресованными 441-ой группе.
   
    Трудно объяснить, как они туда попали. Если этот мешок уже давно находился в капе, то каптёршики знали бы о нём и даже прикажи им командование курса никому ни слова не говорить об этом, не удержали бы язык за зубами. А если мешок с письмами появился в каптёрке не так давно, то логичен вопрос: а где же он находился до этого момента? Ответ один: в кабинете начальника курса. Но где в кабинете Цветкова можно спрятать такой огромный мешок или просто такое количество писем?
   
    Ладно, Бог с этим. Душа того, кто стал фильтром на пути адресованных первой группе писем, того, кто хранил их четыре года, а потом скинул их в полиэтиленовый мешок и приказал отнести в подвал, темна, и обыкновенному человеку, тем более девушкам, не имеющим ни малейшего представления об атмосфере армейской жизни, её трудно понять.
   
    Мешок был обнаружен, и сие есть свершившийся факт.
   
    Слух о находке мгновенно распространился по курсу и как ни упирались курсовые каптёрщики Юраш Александров, он же Слон, и Савинков Славка, мол, Цвет нас трахнет, если мы письма эти разбазарим, сотни две-три конвертов разошлось по курсу.
   
    Генка Рыжиков, например, пришёл в каптёрку, как только узнал о находке, спросил разрешения взять пару-тройку писем и, уловив удобный момент, когда Слон отвернулся, сунул за пазуху вместо двух-трёх, с десяток конвертов. Дэн же с Вальком Антоновым, влетев в каптёрку как раз в тот момент, попросту отмахнулись от Слона, как от назойливой мухи: «Не ссы, Слон! Никто не будет их пересчитывать!» — и, схватив по пачке писем, оставили Слона наедине со своими тревогами за безопасность собственной задницы.
   
    Выпрашивали, выманивали, стаскивали украдкой эти письма не только курсанты 441-ой группы, но и все кому не лень и кому надо было убить свободное время. И если в 95-ом ответы девчонок в какой-то мере читались со скрытой подоплёкой — а вдруг на самом деле повезёт найти ту Единственную? — то на этот раз ребятами руководило уже чистое любопытство.
   
    "Здравия желаю, милые курсанты!
    Меня зовут Елена. Прочитала ваше письмо в газете «Двое» и решила написать. А вдруг улыбнётся удача и мне повезёт? Хотя я потеряла веру, но надежда-то осталась. У меня было много друзей, знакомых, а вот любимых среди них не было. Нет, я, конечно, думала, что любила и этим только обманывала себя. Может быть увлекалась, очаровывалась, но не любила! Увы, времена принцев и рыцарей прошли, а в нынешнее время трудно найти просто нормального человека, не то что настоящего мужчину. Вы не обижайтесь, не злитесь, это я от обиды, от огорчения.
   
    Однажды моя подруга познакомила меня с парнем. Ему было 20, а мне всего 15. Понравились друг другу. Встретились ещё раз, встретились два. Поцеловались. Потом виделись каждый день. За встречами говорили, спорили о многом, и постепенно я поняла, что мы не подходим друг другу, но отгоняла эту мысль, не хотела об том думать. Он сказал как-то: люблю! Уж сказал он так или ещё что, но я поверила. А потом он начал мотаться с другими, причём я не понимала: почему? Мы не ссорились, не ругались, он просто не стал звонить, интересоваться, приходить. Несколько раз проходил мимо моего дома с одной девушкой, потом с другой. Наконец я перестала обращать внимание и постаралась обо всём забыть. Конечно, было горько, но я справилась. И вот недавно мы встретились опять. Он, как ни в чём не бывало, подошёл ко мне, улыбаясь, обнял и начал что-то говорить… Я не стала устраивать сцену, не ударила его, просто встала и ушла. Вечером, как дура плакала. Я поняла тогда, что любовь не нужно искать, она сама придёт, пусть через десять лет, через двадцать, но придёт сама. Настоящая, вечная, нетленная любовь — это дар свыше. Ею правит судьба, проведение и, возможно, даже простой случай. Надеюсь, что благодаря этому случаю — газете с милым названием «Двое» — я найду хоть осколочек моей неземной любви!
    «…»
    (Оренбург. Лена)"
   
    Человеку непосвящённому было бы трудно найти 135-ю аудиторию, да и начальству не особо прельщало с третьего этажа спускаться в подвалы 46-ой кафедры. Приходить-то конечно приходили, — совсем без проверки не оставляли своих воспитанников, — но в другие группы, чьи аудитории находились на третьем и четвёртом этажах, курсовые офицеры захаживали гораздо чаще.
   
    Вот в этой-то укромной аудитории и произошло составление ещё одного коллективного письма, но на сей раз не в газету, а в качестве ответа Катерине с улицы Бульвар Победы города В.
   
     — Да-а, — протянул Батя, развалясь в шинели нараспашку на стуле за преподавательским столом. — Это ж сколько баб нам писало! А мы, козлы, ни одной не ответили!
   
    С этими словами он распечатал — в мешке, обнаруженном в каптёрке, было много нераспечатанных писем — очередной отклик на статью в «Двое» четырёхлетней давности.
   
     — Ещё не поздно, Батя, — философски заметил Сашка Созин, он же Сэм, корпящий над генпланом.
   
     — И почему ты говоришь «никому не ответили»? — спросил Генка. — Я, например, на одно ответил. И Опер с Борманом кому-то, помню, писали. Да и ещё кто-то. Писем десять, я думаю, наберётся.
   
     — А пришло сколько? — оторвался от чтения Батя.
   
     — Хо-хо! Да тыщи две минимум, — усмехнулся Сэм.
   
     — Да ну! — недоверчиво произнёс Батя.
   
     — А что? — разогнулся Сэм от чертежа. — Я только сотни полторы домой летом после первого курса отвёз.
   
     — И у меня дома около сотни валяется, — сказал Генка.
   
     — Во. Я говорю: две штуки — это минимум. На самом-то деле наверняка их было больше…
   
     — Не, ты только послушай, что она тут пишет! — воскликнул вдруг Батя. — «Все мои подруги в основном любят или играют «в любовь» друг с другом, потому, что ребятам некогда на них обращать внимание, они очень заняты — зарабатывают деньги для того, чтобы купить спиртное и превратиться в свиней»!
   
     — Ну-ка, ну-ка, — раздался голос из первой аудитории и в дверях появился улыбающийся Павлик Романов. — Что тут эта тварь пишет?
   
     — «Любить свиней — не для меня. Любить женщину… — я не могу» — продолжал декламировать Батя.
   
     — Охренела! — засмеялся Павлик. — Отодрать стерву во все щели!
   
     — А что? — сказал Сэм. — Посмотри вон на Михалыча, — и он кивнул на Мишку Сопинкова, спавшего на задней парте. — Настоящий свин. Только жрёт и спит. Я вообще не видел, чтобы он что-нибудь чертил.
   
    В издевательских словах Сэма не было злобы. Все любили Михалыча и все знали, что за сплошным потоком созинских колкостей, не было желание всерьёз обидеть или унизить человека.
   
     — А давайте ей ответ напишем! — предложил Павлик.
   
     — Да, — поддержал его Генка. — И отправим вместе с её письмом, а то она уже и забыла, о чём писала.
   
    Последующие часа полтора парни со смехом обрабатывали каждый абзац письма девушки из В. и чтобы тебе, читатель, было более понятно, что они в итоге сотворили, должно полностью привести текст, который послужил отправной точкой их ответа.
   
    "Здравствуй, Роман!
    Ну что ж, давай познакомимся. Зовут меня Екатерина. Живу я в прекрасном городе В., самом прекрасном городе на земле, потому что сколько бы человек не ездил по земле, нет на ней местечка милее Родины.
   
    Почему я решила ответить на твоё письмо? Да потому, что всю жизнь мечтала встретить защитника, которому могла бы сказать: «За тобой, как за каменной стеной». Но складывается впечатление, что «каменные стены» перевелись. Да и вообще мужчины обмельчали. По крупному обмельчали. Все мои подруги в основном любят или играют «в любовь» друг с другом, потому, что ребятам некогда на них обращать внимание, они очень заняты — зарабатывают деньги для того, чтобы купить спиртное и превратиться в свиней. Как поёт моя любимая группа «Агата Кристи»:
   
    Наша красота —
    Подлая судьба, —
    Нас ещё погубит навсегда.
    Это не беда.
    Не твоя вина.
    Ты веди нас за собой
    Позорная звезда.
   
    Любить свиней — не для меня. Любить женщину… — я не могу! (Вообще, мужикам должно быть стыдно за то, что женщины ищут любовь друг у друга, не обращая внимания на то, как деградирует «сильный пол».)
   
    С третьего мая наш город «оккупировали» «солдатики». Стало ещё хуже. Проходу не дают. Сидишь себе на лавочке, а к тебе подсаживается сначала один, потом второй, третий. Однажды я так оказалась в окружении пятнадцати человек. Думала, умру на месте от страха. Снайперы из Чечни — ребята «нехилые». Впервые в жизни я себя почувствовала «жертвой». Попрощалась с мамой, папой, лучшей подругой и прочими родственниками. Думала — «крышка». А они ничего оказались, люди. Отпустили. И провожатого со мной отправили. Смотрю я на него — Господи! Да он вдвое меня больше! (А я тоже не «кнопочка»: 178 см. плюс каблуки.) И старше на шесть лет (почти на треть моей жизни). Он мне не понравился, но я его пожалела. Мужчины — тоже люди, хотя в большинстве своём — свиньи.
   
    А недавно ребята приехали «оттуда», позвонили первым делом мне и сказали, что его убили. А я и не знала, что он вернулся «на войну». Оказывается, у него в записной книжке была фотка моя и телефон, код В. Вот они и решили, что я — его девушка.
   
    Когда мне сказали, что его больше нет, я так и опешила. Два дня челюсть собирала. Жалко, что гибнут такие как Саша. Настоящий русский богатырь. И настоящий солдат. Вечно голодный, холодный и девушки от них шарахаются врассыпную. У нас недавно под боком «солдатики» что-то строили, так я их за два километра обходила. Глубоко убеждена, что казарма мужчин портит хуже, чем всё остальное.
    Но что-то я заговорилась. Надумаешь ответить, адрес: «…».
    Не ответишь — не заплачу.
    Прощай. "
   
     — Так, а это что? — спросил Павлик, беря со стола чёрно-белую фотографию кучерявой девчушки с плюшевым мишкой в руках.
   
     — А это вот и есть та «кнопочка», которая не любит свиней, — пояснил ему Батя.
   
     — Павлентий! А нарисуй здесь вместо медведя поросёнка! — осенило Генку. Павлик учился до Академии в художественной школе и неплохо рисовал. — И вместе с письмом ей и отправим.
   
     — Точно! Павлуша, давай! — поддержали Генкину идею Батя.
   
    Минут через сорок письмо, совместными усилиями Генки, Бати и Павлика, было написано. Генка слетал в компьютерный класс, распечатал его и вернулся в 135-ю аудиторию. Михалыч к тому времени уже проснулся и сидел на парте сонный и угрюмый.
   
     — О! Рыжик! Ну-ка прочитай мне, что это вы тут накатали, — гортанным голосом попросил Валёк Антонов, появившийся в аудитории в отсутствие Генки.
   
    И Генка прочитал.
   
    "Салют!
    После многолетнего чтения потока писем, Мы, наконец, добрались до твоего чудеснейшего манускрипта-папируса из прекрасного города В.! (Хотя, если честно, то лучше бы Мы до него не добирались.) Мы попытались найти этот прекрасный город на карте, но так как она висит в уборной, Нам это не удалось, потому, что на месте этого лесбийского Эдема Мы обнаружили кусочек засохших фикалий, и нам сразу стало ясно — это дело рук «чеченских снайперов». (Хотя вряд ли это была ручная работа.)
   
    Только не надо Нас спрашивать, почему Мы решили написать тебе ответ! Просто цунами скудоумия выплеснулось со страниц твоего письма на Наши искажённые интеллектом мозги и их перемкнуло. Но Мы не удивились: побывав в окружении пятнадцати хряков из стройбата, а потом ещё соревнуясь с «русскими богатырями» в выносливости, и не такое напишешь!
   
    Да, хотим спросить: за прошедшие годы ты не попривыкла к свининке? Или может быть смогла-таки сорвать розовый цветок лесбийской любви? (Как пишет Наш кумир, Наша голубая луна, Наше божество Борис Моисеев: «Я теряю много, но ты теряешь больше». А вообще, Мы любим, Катя, после пьянки, смотреть, как любят лесбиянки!) Так вот, если нет, то у Нас найдётся время отоварить тебя, кнопочку, в паузах между пожиранием водки, потому что Мы, в отличие от тебя, гораздо менее застенчивы и трахаем всё что движется, а что не движется — раскачиваем и вновь трахаем.
   
    И ещё хотим тебя обнадёжить: ты имеешь реальные шансы сократить поголовье свиней, занимаясь лесбийской любовью. И не надо Нас жалеть, лучше просто обходи мужиков-свиней не за два, а за двадцать километров, и тогда, во время одного такого своего двадцатикилометрового турне, ты, возможно, встретишь того чистенького, пушистого и мягкого поросёнка с гладкой розовой попкой, которого отучишь жрать водку и, приручив и научив обращать на себя внимание, полюбишь всем своим сердцем и, как говорит Наш кумир, «уйдёшь в закат»!
    С любовью, стадо твоих русских хрюнделей-богатырей.
    Р.S. Хрю-хрю! Не ответишь — Мы ещё одно письмо напишем. "
   
     — Ублюдки, — тяжело уронил слово Михалыч, когда буря веселья, вызванная прочтением Генкой письма, улеглась.
   
     — Михалыч! Да ты чё?! — накинулся на Михалыча Павлик. — Ты слышал, что она здесь написала? «Все мужики свиньи»!
   
     — А кто ты, как не свинья? Человек вам душу открыл, а вы насрали в неё. А! Да что с вами, козлами, разговаривать! — махнул рукой Михалыч и вышел из класса.
   
     — Ну, вы, конечно, жестокое письмо написали, — высказался Валёк. — Я бы такое не стал отсылать.
   
     — Да ладно вам, Антонов, девочкой-целочкой прикидываться! — отмахнулся Павлик. — Ничего этой стерве не будет. В следующий раз будет думать, прежде чем такими фразами кидаться.
   
     — Причём здесь прикидываться? — возмутился Валёк, но Павлик пропустил его слова мимо ушей.
   
     — Но мы же не со зла, — неуверенно произнёс Генка, на которого слова Михалыча произвели впечатление.
   
     — Это мы понимаем, что не со зла, она-то этого не поймёт, — сказал Сэм. — Представь, что тебе бы такое пришло.
   
    Батя, веселье которого тоже куда-то пропало, доселе молчавший, подал голос:
   
     — Да, письмо, конечно, злое получилось. Я бы умер со стыда, если бы меня так обосрали.
   
     — Да ничего с ней не будет, Батяня! Не ссы, отправляйте, — подначивал Лёньчик Пухов, пришедший в аудиторию пока Генка читал письмо. — Рыжик, а у тебя на дискете оно сохранилось?
   
     — Да, — отрешённо ответил Генка. — А зачем тебе?
   
     — Хочу отцу показать и себе оставить
   
     — Отцу?! — удивился Генка.
   
     — А что здесь такого? — удивился в свою очередь Пух. — Мата в нём нет. Всё грамотно. Вы молодцы, конечно. Такое завернуть ещё уметь надо. Ну, здесь, я думаю, без этого балобола не обошлось? — с улыбкой кивнул Пух на Сэма.
   
     — Это кто здесь балобол? — в притворном гневе пошёл на него Сэм, имитируя из линейки нож. — Ты за базар свой ответишь, фуфло фраерское?
   
     — Отвечу, отвечу, — отскочил со смехом к дверям Пух.
   
     — Я в этом деле вообще не участвовал, — сказал обычным тоном, прекратив кривляться, Сэм, и вновь взялся за чертёж. — Это вон, — и он показал на Павлика, Батю и Генку, — павлики морозовы всякие, рыжики, да отожравшиеся батяни-комбаты постарались.
   
     — Э-э! Ты! Уить! — свистнул Батя, кося под блатного. — Урюк! Ты на кого лаешь, пудель ссученый? Сейчас мы тебя поставим тут в позу бегущего египтянина и будешь ты играть на дудках-волосянках до самого выпуска.
   
     — Ростом вы не вышли, товарищ курсант, — важно отвечал Сэм, — тягаться со мною, с главным петухом этой зоны. Я вот Михалыча кликну и он вам всем мигом новую резьбу на задницах своей сопаткой нарежет. — Сэм намекал на большие размеры носа Михалыча.
   
    Так в шутливой перепалке и заглох спор отправлять письмо или нет, а примерно через пол часа Батя, закосив с Генкой построение на обед и оставшись в аудитории вдвоём, сказал:
   
     — Да, Рыжик… Давай, наверное, не будем посылать его. Я тут подумал, а если бы моей Таньке такое пришло? Я бы на неё наехал.
   
     — В смысле? — не понял Генка.
   
     — Ну что это за снайперы из Чечни? Что это за пятнадцать человек? «Какого хрена ты связывалась с какими-то там «русскими богатырями»?» — спросил бы я её. Четыре года прошло. Она наверняка уже замужем, может и ребёнок есть, а мы этим своим, — Батя скривил лицо и кивнул на распечатку письма, — будем её семейные отношения разрушать.
   
    Генка так и не понял, за что Батя наехал бы на жену. «Если бы моей такое пришло, то я бы только взбесился на уродов, написавших такое, но гнать волну на жену мне и в голову бы не пришло», — подумал Генка, но с мнением не отсылать письмо согласился. «Обидим человека ни за что ни про что, — рассудил он. — Конечно, забавно было бы посмотреть на её лицо, когда она прочитала бы его, но оно того не стоит. Девка на самом деле писала от души, и цели оскорбить нас у неё не было, а мы вот так ей отплатим. Нельзя так».
   
     — Ладно, Батя. Да будет так. Я тоже думаю, что это было бы слишком жестоко.
   
    На том они и порешил.
   
    ЭПИЛОГ
   
    Новогодняя ночь. Я в войсках, на боевом дежурстве. Равномерно гудит аппаратура. Тикает будильник на столе. А то, что закипело в гранёном стакане моей души в мае уходящего года, теперь вновь спокойно, ибо работа моя наконец-то закончена и теперь надо найти выход на редакцию газеты «Двое», чтобы отправить им своё творение-воспоминание. Напечатают ли? Как воспримут люди? Поймут ли? Простят ли?
   
    Я смотрю в темноту за окном и думаю, что моя Иришка сейчас в Питере за праздничным столом в кругу своей семьи и увижу я её только в середине января, когда она приедет ко мне после сессии. А я завтра утром сменюсь с дежурства, приду домой и завалюсь в кровать, закрою глаза, представляя, что обнимаю лежащую рядом свою Единственную, что вдыхаю запах её волос, и через минуту уже буду спать и видеть сны. Сны о том, что все, кто открыл свою душу и сердце в ответ на наше письмо, напечатанное в восьмом номере газеты «Двое» от 95-го года, нашли своего спутника жизни, также как и я.
   
    А.Каштанов

1999-2000

 




комментарии | средняя оценка: -


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS