Книжный магазин «Knima»

Альманах Снежный Ком
Новости культуры, новости сайта Редакторы сайта Список авторов на Снежном Литературный форум Правила, законы, условности Опубликовать произведение


Просмотров: 1443 Комментариев: 3 Рекомендации : 0   
Оценка: 0.00

опубликовано: 2008-03-22
редактор: Наталия Фадеева


ШИГАГА | Каштан | Рассказы | Проза |
версия для печати


ШИГАГА
Каштан

С той девочкой пришла,
    С той девочкой ушла.
    Забыть её —
    Не хватит сил…
    М.Круг

Был обычный январский вечер. Около десяти часов. Хотя вечером этот час суток здесь можно назвать лишь условно. Это в городе в 22.00. — вечер, а на моём сороковом километре Выборгского шоссе уже глубокая ночь. Что сейчас выйди за порог, что в полночь, что в три ночи — всё одно: тёмные пустые домишки старого садоводства утопают в снегу, и если поднять взгляд к усыпанному холодными звёздами небу, то невольно почувствуешь себя волком-одиночкой в зимнем лесу.
   
    Я сидел в кресле перед телевизором с выключенным звуком и уже раз десятый, наверное, бесцельно перещёлкивал все каналы, не очень активно кроя про себя матом — так и не растратил за годы всей своей злости, — телевизионщиков за то, что все программы — мура мурой. На экране манекенщицы, со взглядами Снежных Королев, вышагивали по подиуму в немыслимых нарядах, когда я услышал шум подъезжающей к дому машины. Кучум, чёрный пёс с хвостом-баранкой, как у лайки, лежащий у камина, поднял голову с лап. “Кого несёт в мой дом пустой?” — произнёс я мысленно присказку ещё детских лет. Лязгнула задвижка на калитке, и на садовой дорожке раздались лёгкие шаги. Кучум коротко тявкнул и бросился из комнаты в коридор. Двери я ещё не запирал — слишком безлюдно в этих краях зимой, — и потому остался сидеть в кресле, какой-то частью сознания продолжая недоумевать: кому нужны все эти платья, что показывают по телевизору?
   
    — Ты почему дверь не запираешь?
   
    Я повернул голову к вошедшей в комнату дочке и хоть и узнал по звуку шагов на садовой дорожке, что это она, но всё равно немного удивился.
   
    — “Весна опять пришла, и лучики тепла доверчиво глядят в моё окно”, — пропел я первые строки из одной песни времён своей юности.
   
    — Па, я серьёзно, — сказала Марта.
   
    — Гораздо серьёзней другой вопрос: на какой колымаге ты приехала сюда?
   
    — На такси.
   
    — Такси? — брови мои приподнялись от удивления. — То есть мать не знает, что ты здесь?
   
    — Пап, ну причём тут мама? Не знает, так сейчас я позвоню и узнает!
   
    — Просто я была сейчас на Дне Рождения у подруги, и там… В общем, мне надо было уйти, а домой жутко не хотелось. И я подумал, что было бы здорово посидеть с тобой у камина, понимаешь? Здесь у тебя отключаешься от всего мира. Вот я и вызвала такси.
   
    Я был польщён, и решил не проверять, насколько этот комплимент моей берлоге состоит из правды.
   
    — Поругалась что ли с подружкой-то?
   
    — Да нет. С ней всё нормально, — ответила Марта.
   
    — А, ну тогда всё ясно.
   
    — Что тебе ясно?
   
    — Дело ясное, что дело тёмное, — уклонился я от ответа и в свою очередь спросил дочку, окончательно меняя тему разговора: — Ты вот лучше скажи, кому нужны все вот эти платья? — Я кивнул на экран телевизора. — Их же ВООБЩЕ никуда не оденешь! Не все, конечно, но многие. Во! Эта вот например. — По подиуму шествовала женщина с громадной причёской, ассоциирующейся с иглами дикобраза. — Куда с таким чудом на башке пойдёшь? И за всю эту муру они ещё бешенные деньги получают!
   
    — Па! — прервала мою пламенную тираду Марта. — У тебя в корне не верный подход к этому делу. Это же своего рода искусство; как художники рисуют картины, так модельеры придумывают свои платья.
   
    — Не знаю… — неуверенно произнёс я.
   
    — И разве тебе не понравились все до единого платья, что ты здесь видел?
   
    — Нет, пара-тройка, конечно, было интересных моделей, — по-прежнему неуверенно ответил я.
   
    — Слушай, а чего ж ты тогда вообще смотришь всё это, если тебе не нравиться?
   
    — Да потому что больше смотреть нечего.
   
    — Да ну?
   
    Марта встала с кресла, на миг прижалась к моей щеке своей со словами: “Я же забыла поздороваться с тобой”, — и присела перед камином. Я выключил телевизор и развернул своё кресло к огню. На его тёплом жёлтом фоне силуэт сидящей на корточках Марты, казался совсем чёрным.
   
    — А девушки там красивые? — не поворачиваясь ко мне, спросила Марта.
   
    — На вкус и цвет товарищей нет, — ответил я вначале пословицей, а потом стал рассуждать вслух: — Лица в большинстве своём обыкновенные, ничего сногсшибательного. Ну а фигуры… В этом плане, конечно, всё при них, как говорится. Уродин среди них не увидишь. Я лично считаю, что манекенщицы довольно привлекательная часть слабого пола. Но их природная красота это ещё не всё. Они ведь работают над собой, насколько я понимаю. Ведь невозможно быть постоянно в хорошей форме без тренировок. Это как нож: будешь точить — будет острым, не будешь точить — даже если и был острый, всё равно затупится. И ещё все они женственны. Каждая по-своему, но совершенно определённо. Хотя, возможно, это только на подиуме они такими кажутся: там ведь тоже, наверное, есть своя техника поведения, кто-то же их наверняка учит, как лучше и эффектней преподнести себя. А в реальной жизни может половина из них отнюдь не так женственна и грациозна, как на экране. Помню, была в мою молодость фотомодель… Мулатка такая… Как же её… А, Наоми Кэмбэл! Шикарная женщина была! А по жизни, говорят, стерва стервой.
   
    Марта ещё немного помолчала, а потом спросила:
   
    — Па, а кого ты видел в жизни самого красивого? Из женщин я имею ввиду.
   
    Мне не нужно было задумываться, чтобы ответить на этот вопрос, но я, на всякий случай проверил сам себя и лишь затем ответил:
   
    — Её звали Юля, и когда я впервые увидел её, ей, наверное, не исполнилось и десяти лет.
   
    Я сказал это и сам засомневался: “Неужели ей и десяти не было?”. И сам же вслух развеял свои сомнения:
   
    — Да, пожалуй, что так, потому что мне тогда было 12 максимум, а она была года на два меня младше точно.
   
    Марта удивлённо повернулась ко мне и села на полу, чуть отклонив корпус тела назад и опираясь на руки:
   
    — Но ведь вы были совсем детьми!
   
    — Точно. Детьми. Но в первый же миг как я её увидел, я подумал, что она невероятно красива! Сейчас я уже расплывчато помню черты её лица, можно сказать вообще не помню — так, образ, — и в жизни я видел после не одну красивую женщину, но более сильного впечатления, чем от вида той девочки, я не испытывал больше никогда.
   
    — А где это произошло?
   
    — Да вот на этой самой даче. Я стоял с Митькой в очереди за хлебом на 38 километре, — там, где сейчас магазин из белого кирпича у дороги, раньше был деревянный, крохотный совсем, — и тут Митька указывает на девчушку, стоящую впереди нас человек на пять и говорит: “Смотри. Через два-три года настоящей красавицей будет”. Я кивнул ему, что, мол, да, будет, а сам, посмотрев на неё единожды, украдкой всё возвращал к ней свой взгляд. Она разговаривала со своими ровесницами и была подвижна, как ртуть. Пару раз взгляд её встречался с моим и в те мгновения мне казалось, что и она смотрит на меня так же как и я на неё, то есть как-то по особенному, выделяя меня из всех окружающих людей. Я понимал ранее и понимаю сейчас, что, скорее всего, это были просто мои собственные фантазии, ведь и я, и тем более она, были совсем малыми, но понимаю я это разумом, сердце же говорит, что всё ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТАК И БЫЛО.
   
    — Опиши мне её, — попросила Марта.
   
    — Загорелая до черноты, смуглая как мулатка. На ней был сарафан, с мелкими цветками на цветном фоне, и его тонкие белые лямки ярко выделялись на её открытых плечах. Каштановые прямые волосы… Не знаю, была ли это причёска или они у неё от природы так ровно нисходили вниз до уровня подбородка и чуть загибались вовнутрь. Лицо… Я не помню его отчётливо... Понимаешь, Марта, не было в её лице чего-то такого особенного, но в то же время для меня это было даже не просто красивое лицо, для меня это было УДИВИТЕЛЬНО красивое лицо! Я не могу объяснить, что меня так поразило в нём, но за всю жизнь я не видел более красивой, чем она! Ни на экране телевизора, ни в реальности!
   
    — Но для того же твоего Митьки она таковой не стала?
   
    — Не стала.
   
    — Следовательно, красота неоднозначна?
   
    Я на миг задумался над выводом дочери и согласился с ним:
   
    — Следовательно, неоднозначна. Кстати, Митька сказал тогда, что она похожа на девчонку-цыганку из фильма Эмиля Лотяну “Табор уходит в небо”. Я помню, что когда тем летом посмотрел эту ленту, то был поражён: столь явно было сходство, о котором говорил Митька, но когда я смотрел этот фильм уже через пять лет, то мне стало казаться, что моя смуглянка с 38-го была гораздо красивее, чем девочка-цыганка из фильма.
   
    Марта смотрела на огонь, а я набивал трубку.
   
    — А ты с ней тогда не познакомился? — спросила после паузы Марта.
   
    Я улыбнулся, подумав про себя: “Интересно, как бы повернулась моя жизнь, если бы перевились верёвочки наших жизней? Один Бог то ведает!” — а вслух сказал:
   
    — Нет. У меня даже мысли такой не возникло. Что бы я с ней делал? Мои интересы в то время заключались в войнушке и в тому подобных играх, но никак не в девчонках.
   
    — Да нет, я не об этом. Я понимаю, что в том возрасте, в каком вы находились, понятие “любовь” вряд ли могло применяться вами к незнакомому мальчику или девочке. Но ведь если она так впечатлила тебя, то ты мог бы хотя бы просто познакомиться с ней, подружиться в конце концов.
   
    — Подружиться? — фыркнул я. — Во-первых, она была совсем ребёнок. Это между двадцатью и двадцатью двумя годами два шага, а между десятью и двенадцатью их чёртова дюжина! А во-вторых, не мог я в том возрасте дружить с девчонкой! Ну, что бы я с ней делал в самом деле?
   
    — Но ведь ты говорил, что у вас были в компании девчонки. Анка и Наташка.
   
    — Ну! Это совсем другое дело. С Анкой и Натахой мы, как говорится, с пелёнок вместе были, и я их воспринимал, как друзейя-мальчишек, а при виде этой девочки душа у меня становилась точно река весной в половодье. Никакой дружбой здесь и не пахло. Она явилась для меня чем-то невероятным, но чем — я не мог понять. Я лишь сознавал факт её существования и всё. Так неандерталец, наверное, смотрел на огонь и не мог отвести взгляда, ещё не понимая, для чего он нужен.
   
    — То есть ты просто ушёл?
   
    — Ага. Наши жизненные пути вплотную подошли друг к другу в тот солнечный летний день впервые и вновь разошлись на два года.
    «Да, — мысленно произнёс я, раскуривая трубку, — каждый из нас пошёл тогда своей дорогой: она — играть в куклы, я — баловаться первыми сигаретами, первыми глотками вина и прочими забавами отрочества».
   
    — Ну, — требовательно подтолкнули меня к дальнейшему повествованию.
   
    — Так вот, прошло два года, прежде чем наши взгляды встретились вновь. Я не часто вспоминал о Шигаге…
   
    — О ком? — перебила меня Марта.
   
    — Шигага, — сказал я. — В те годы у нас с Митькой существовала некая классификация девчонок по красоте. Небольшая, всего три группы: страшные, то есть некрасивые, так себе, и красивые. Как мы обозначали первых, я не помню, вторые проходили под звуком “шсс”, а если мы видели хорошенькую девчонку, то называли её шигагой. А так как дело происходило у магазина на 38-ом, мы с Митькой прозвали её Шигагой с 38-го.
   
    — А зачем вам вообще нужна была эта классификация?
   
    — Это было что-то типа нашего шифрованного языка. Когда находишься где-то в общественном месте, — на пляже там или ещё где-то, где народу вокруг много, — то достаточно было толкнуть друг дружку в бок, кивнуть на какую-нибудь девчоночку и шепнуть: “Шсс”, — и всё сразу было ясно. Если кто рядом будет, то всё равно не поймёт о чём речь, а нам всё было понятно.
   
    — Ши-га-га, — медленно повторила вслух Марта, словно пробуя его на вкус. — Режет слух. Странное слово. Откуда вы его взяли?
   
    Я пожал плечами:
   
    — Не знаю.
   
    — Ладно, тогда поехали дальше. Прошло два года…
   
    — И вот снова лето и я сижу на берегу нашего Пастерского озера в 20 шагах от воды… — Я вспоминал, и словно бы снова чувствовал солнечный жар того летнего дня, и словно бы снова слышал гомон голосов у себя за спиной, где на десятках покрывал лежали десятки людей, а между ними стояли прислонённые друг к другу велосипеды, а ещё дальше накаливались под солнцем машины. Детишки строят замки из песка, брязгаются в воде у берега. Шум, гам. — Я сидел и смотрел, как на другой стороне озёрного заливчика с визгом прыгают в воду пацаны с решёток ограждения старой пионерской купальни, и думал, не сплавать ли и мне туда, понырять. В какой-то момент я отвёл взгляд от купальни и тут-то и увидел её.
   
    — Шигагу? — улыбнулась Марта.
   
    Я кивнул головой.
   
    — Она шла вдоль самой кромки воды и смотрела себе под ноги. Повзрослевшая. Уже не девочка, но ещё и не девушка. На ней был белый раздельный купальник, и была она такой же смуглой и с той же причёской. Она шла медленно, вокруг было много народу — кто-то выходил из воды, кто-то наоборот, с разбегу влетал в озеро, — а она подняла голову и взглянула мне прямо в глаза. — Я зачарованно смотрел в пышущий жаром зев камина, но видел не огонь, а осыпаемую каскадами сверкающих на солнце водяных брызг девочку в белом купальнике; и словно не было за плечами сорока десятков вёсен — душа моя стала вновь душой мальчишки. — Между нами было метров 15 и, возможно, всё это мои домыслы, но в тот миг то, что она посмотрела ИМЕННО МНЕ в глаза, а не кому-нибудь другому или куда-то поверх моей головы, было для меня столь же очевидно, как солнце в голубом небе надо мной. Потом, конечно, я говорил себе, что, мол, бред всё это, что с чего бы это ей — такой красивой! — смотреть на меня? Но в ту секунду я ЗНАЛ, что это так.
   
    Я умолк, вновь погружаясь в то своё ощущение, что наши глаза соединила невидимая, но осязаемая нить-луч. Удивительное ощущение!
   
    — А дальше? — вернула меня к реальности Марта.
   
    — Дальше, — вздохнул я. — А дальше я отвёл взгляд.
   
    — И снова не подошёл к ней?!
   
    — И снова не подошёл.
   
    — Но почему?!
   
    — Да я и сам не понимаю почему, — снова вздохнул я и, немного помолчав, попытался объяснить это не столько дочке, сколько самому себе: — Я не знал, что мне сказать ей. Просто не представлял, о чём с ней говорить!
   
    — Ты жалеешь о том?
   
    — Жалею, — утвердительно покачал я головой. — Ведь она была не просто самым невероятно красивым существом, какое я видел, она была нечто большее… Трудно выразить это словами! Понимаешь, я воспринимал не только её внешнюю красоту, я чувствовал что-то ещё, без чего она не запомнилась бы мне на всю жизнь!
   
    — Ужасно, — сказал Марта.
   
    — Конечно ужасно! — по инерции подхватил я, но опомнился: — Не понял, что ужасно?
   
    — Ну, то, что так вот происходит.
   
    — Да, жизнь жестокая штука, — подтвердил я, но фраза эта прозвучала в моих устах как-то формально, без внутреннего наполнения.
   
    Несколько минут мы молчали, глядя в камина и думая каждый о своём, а потом я продолжил рассказ:
   
    — Прошёл ещё год и как-то к Митьке на дачу приехал его одноклассник Гоша Попков. Дело было в субботу…
   
    — Ты даже день недели помнишь?
   
    — Да нет, просто я помню, что в бане в тот вечер мылся, — ответил я, вспоминая как потом ещё долго стоял перед зеркалом: чёлку на лоб начёсывал, чтобы закрыть побочные эффекты полового созревания, — а баню мой дед только по субботам топил. Ну и вот пошли мы на костёр уже ближе к ночи, посидели, выпили привезённый Гошей ликёр…
   
    — Сколько же тебе лет было, что ты уже так свободно выпивал? — вновь перебила меня Марта.
   
    — Кто сказал, что свободно? Вовсе нет. Просто жил-то я на даче с дедом и бабкой, они спали в доме, а я на чердаке. А вход на чердак был с улицы по простой приставной лесенке, и поэтому дед с бабкой не могли знать, в каком состоянии я приходил с гулянки. А так мне бы, конечно, влетело за выпивку.
   
    — Так сколько тебе всё-таки было лет?
   
    Я наморщил лоб, пытаясь сориентироваться во времени.
   
    — Ладно, не помнишь, и Бог с этим, — дала отбой Марта.
   
    — Да, Бог с этим, — согласился я и добавил: — Лет 15 где-то.
   
    Марта кивнула, и я продолжал:
   
    — Посидев у костра, мы решили пойти погулять. А так как народ нашего возраста, — как-то так получилось, — жил в основном в садоводствах на 38-ом километре, то мы туда и отправились. Приходим на Баки — так мы называли водонапорную вышку на 38-ом, — и видим там на лавочках человек 5-6: два парня, а остальные девчонки. Мы к ним подошли, закурили. Слово за слово, как говорится, и Гоша уже втюхивает тем двум парнями остатки своего “Аморетто” — ликёры тогда только-только появились в продаже и считались в народе этаким эксклюзивом, — на большее количество какой-то ихней бодяги. И тут до меня доходит, кого мне напоминает одна из присутствующих девчонок — Шигагу с 38-го!
   
    — Что значит «напоминает»? То ты говоришь о ней так, словно узнал бы из тысячи, а то не можешь понять она это или нет!
   
    — Всё в мире меняется, Марта, — ответил я дочке. — Передо мной была симпатичная девчонка, — я же выделил её среди прочих ещё до того, как понял, на кого она похожа, — но если это та смуглянка, думал я, то, Бог мой, как же она изменилась! Нет, ничего особенного с ней с вроде бы не произошло, но что-то изменилось. Может быть, это просто развязно-тусовочная манера поведения её портила, может сигарета в руке, может утрата какой-то детской чистоты, чего-то неуловимого и необъяснимого, из-за чего она врезалась в мою память несколько лет назад. Не знаю.
   
    — Так это была она или нет?
   
    — Она. Когда Гоша завершил свой бартерный обмен и мы ушли с Баков, Митька спросил меня, заметил ли я среди девчонок Шигага с 38, и я понял, что не ошибся.
   
    — Подожди, пап, — остановила меня Марта. — Я выйду за парой полешек на улицу, а не то духи огня сейчас умрут.
   
    За рассказом мы действительно не заметили, как дрова в камине почти полностью прогорели, и комнату затопила выбравшаяся из углов тьма. Марта вышла, Кучум, лежавший до этого у неё в ногах, увязался следом, а я поднялся с кресла, встал на колени перед своей кроватью и вытянул из-под неё деревянный прямоугольный ящичек с металлическими колпачками на уголках. Ящичек этот был некогда серого казённого цвета, с грубо намалёванным инвентарным номером на бортах. Ещё будучи старлеем*, я оприходовал его в своё личное пользование, перекрасил в ярко-синий цвет, врезал замок и он стал сейфом, где я хранил письма и Дневники. Достав самый старый из них, я отыскал то, что мне было нужно, и вернулся на свою исходную позицию, то бишь в кресло перед затухающим камином.
   
    Я раскурил трубку и полуприкрыв глаза, смотрел на угли камина, невольно сравнивая их с углями дней моего детства, которые я с наслаждением разворошил после вопроса дочери о самой красивой женщине. “Да, вот таки жизнь, — думал я. — Ярко горит, полыхает костёр юности, а потом раз — и ты уже сидишь над гранатовой лепёшкой угольков и не можешь понять в какой же момент пламя сошло на нет”.
   
    Марта вернулась, положила поленья в камин и кочергой помешала угли под ними. Оранжевые язычки лизнули дерево с одного бока, с другого, раз, другой, и вот уже каминный грот вновь оживился, защёлкал, затрещал и осветил комнату золотым мерцанием.
   
    — Ну, давай, рассказывай, — сказала Марта, улёгшись на бок перед камином к нему лицом и подперев голову одной рукой.
   
    — Я, кстати, вспомнил, когда это дело было. 25 июня 93-го года.
   
    Марта повернула ко мне голову и удивлённо спросила:
   
    — Откуда такая точность, уважаемый? Или на вас снизошло озарение?
   
    — Снизойти на меня теперь может разве что старческий маразм, — саркастически пошутил я. — Просто я заглянул в свою “долговременную память” пока вы с этим обжорой, — я кивнул на устроившегося теперь у меня в ногах Кучума, — ходили за дровами на край света, и она выдала мне требуемую информацию.
   
    — Июнь 93. А ты 77-го, значит, было тебе тогда…
   
    — 15 лет, — закончил я за дочь. — Как я и говорил. Хотя, я думал, что был помоложе.
   
    — Ну а больше тебе ничего не сказала твоя долговременная память? — спросила Марта.
   
    — Сказала, — ответил я. — Сказала, что через несколько дней мы с Митькой сидели в гостях у знакомых девчонок, а конкретно у Катьки, по кличке, — я улыбнулся, — Бочонок Пива.
   
    — Как-как? — засмеялась Марта.
   
    — Бочонок Пива, — вновь с улыбкой повторил я. — Весёлая была деваха! Низенькая, плотно сбитая, чем-то схожая с упитанным пони. И страстная любительница пива! Потому-то мы с Митькой и дали ей такое прозвище.
   
    — Да-а, — протянула Марта. — Ну а ещё кто там был?
   
    — Ещё была Ленка-Селёдка. Фамилия у неё была созвучна с селёдкой. Она Митьке нравилась и по сути из-за неё мы с ним там и находились. И ещё одна девчонка. Но ту я совсем не помню. Беззубая, что ли её звали?...
   
    Марта расхохоталась:
   
    — Да, пап, ну и компания! Бочонок Пива, Селёдка и Беззубая. А у тебя какое тогда прозвище было?
   
    — Да бог их знает! — тоже улыбнулся я. — Мы с Митькой их так за глаза звали, а в глаза конечно по имени. А как они нас промеж себя называли — не знаю. Митьку вроде бы Матроскин, потому что он всегда в тельняшке ходил, а меня, наверное, по какой-то производной от фамилии.
   
    — Ну ладно, — отсмеялась Марта. — Сидите вы и что?
   
    — Сидим, телек смотрим, подушками кидаемся, дурачимся, в общем. А потом как-то всгрустнулось, да и Селёдка что-то всё игнорировала томные Митькины взгляды. Ну и мы с ним пошли по домам. Залез я на чердак, и сел в его дверях. Земля в четырёх метрах под ногами, а небо — чистое, звёздное, — кажется, со всех сторон тебя обнимает: и сверху и спереди и с боков, только за спиной чувствуешь душистую темноту чердака-сеновала. Я когда сидел там, всегда невольно представлял себя филином, скользящим над ночной землёй или каким-нибудь сказочным лесовиком, сидящим в дупле дерева и зачарованно смотрящим в космос сквозь ставшее прозрачным небо.
    И вот сижу я, смотрю на звёзды и мечтаю о своей Шигаге. Представляю, как мы с ней познакомимся, как я стану прожать её до дома, и как всё у нас будет замечательно. Мечтатель фигов!
   
    — Почему?
   
    — Потому что на следующий день встречаем мы с Митькой Селёдок, — Ленка среди них была как бы главная, и поэтому всех вместе мы их тоже звали Селёдки, — и между нами завязался такой разговор…
   
    —  Вы пару дней назад на Баки ходили? — спрашивают Селёдки.
    —  А что? — вопросом на вопрос отвечаем мы.
    —  А вы можете нормально ответить, ходили или нет?
    —  Ну, ходили и что?
    —  А ты там кому-нибудь подмигивал? — уже конкретно меня спросила Пиво.
    —  Может и подмигивал, — уклончиво отвечаю я. А я на самом деле, когда мы тогда с Баков уходили, подмигнул на прощанье девчонке, в которой подозревал, что она та самая Шигага с 38-го.
    —  Я же говорила, что это был он!” — воскликнула Пиво, обращаясь к Ленке, а потом сказала уже мне говорит: — Просто девочка одна тобой интересуется. Та, которой ты подмигивал. Её Юля зовут…
    —  А вы откуда знаете? — спросил Митька Пиво.
    —  Да она вчера к нам зашла буквально минут через 10 после того как вы ушли. И про тебя расспрашивала. — Последняя фраза была адресована мне.
   
    — Вот уж ты, наверное, себя ругал, да? — весело спросила меня Марта.
   
    — Не то слово! — я в волнении стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Ты представляешь, какое недоразумение! Я сидел на чердаке, думая о ней, а она сидела у Селёдок, откуда я ушёл за 10 минут до неё, и тоже думала обо мне!
   
    — Ну-ну, папочка, тебя в таком возрасте нельзя волноваться.
   
    Я посмотрел в лицо дочки и увидел на маске озабоченности сверкающие весельем и лукавством звёздочки глаз.
   
    — Ах ты, плут, — добродушно сказал я. — Хи-хи, ха-ха тебе всё. А мне тогда было до слёз досадно. Такая невезуха!
   
    — Да ладно, па, — стала серьёзной Марта и вновь отвернулась от меня к камину. — Во-первых, может быть на самом деле тебе повезло, что ты тогда ушёл. Вдруг для тебя это была бы роковая женщина?
   
    Я хмыкнул и протянул дочери трубку, с просьбой выбить её. Марта подалась к камину и постучала трубкой о решётку. Потом вернула её мне, морща лицо:
   
    — Жарко.
   
    Эта фраза вызвала из моей памяти многократно испытанное мной ощущение приближения лица к раскалённой плоти костра. Встаёшь на колени, опускаешь голову к самой земле — чуть ли не щекой на неё ложишься — и с силой выдуваешь набранный полные лёгкие воздух в прозрачные уголья; раз, другой, третий, и вот пламя уже начинает гудеть под твоим дыханием-поддувом. Тогда ты отпрянываешь от огня и чувствуешь, что лицо горит нестерпимым жаром.
   
    — Ну, так что было дальше? — спросила Марта, и я продолжил рассказ.
   
    — А дальше мы с Митькой сели на велосипеды и поехали в садоводства на 38-ой километр искать мою Шигагу. Однако очень быстро нам стало ясно, что не зная хотя бы приблизительного адреса, найти Шигагу просто нереально.
   
    — И вот стоим мы на перекрёстке и думаем, как быть дальше. И тут метров в пятидесяти от нас появляется девочка и начинает наискосок переходить улицу. Не знаю, была ли это та, которую мы искали, или нет, но что-то похожее на Шигагу в её внешнем облике несомненно было. “Давай, гони за ней!” — велел мне Митька, а я заартачился, говоря, что, мол, вряд ли это Шигага, а сам был почти уверен в обратном и мне было просто страшно, что вот сейчас, сию минуту надо догонять её, а догнав, надо что-то сказать. В конце концов, я всё-таки «погнал за ней», но было уже поздно: девчонка вошла в калитку одного из участков, обернувшись напоследок и бросив взгляд в нашу сторону. До неё было всё ещё далековато, и лица я так и не разглядел.
   
    Я умолк и после паузы Марта спросила:
   
    — И что?
   
    — И ничего. Заходить на участок я категорически отказался, и мы уехали оттуда.
   
    — И больше ты её не видел? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала Марта.
   
    — Да нет. Видел, — с неохотой ответил я и нахмурился. — Дело было следующей весной. Мы с Митькой жгли костёр на Камнях, и к нам подошла компания человек двенадцать и в основном старше нас. Некоторые были с нашего садоводства, но в силу разницы в возрасте мы знали их только в лицо, а большинство из пришедших мы вообще видели в первый раз. Не утруждая себя какими-либо объяснениями, вся эта хмельная братия расселась вокруг нашего с Митькой костра и пустила по кругу бутылку водки. Нам они тоже предложили, но мы отказались, так как ощущали себя несколько напряжённо в их присутствии. В компании этой было две или три девчонки и одна из них вела себя особенно развязно. Курила сигарету за сигаретой, материлась, то и дело разражаясь хохотом по делу и без дела. Неверный свет костра и косметика на лице делали её возраст трудноопределимым… — Я на секунду умолк, подбирая нужные слова для выражения своей мысли. — Понимаешь, Марта, те же Селёдки тоже покуривали сигареты, и тоже запросто могли употребить в речи солёное словечко, но при этом они почему-то не выглядели вульгарно, в отличие от этой пацанки.
   
    — Так это была твоя Шигага?
   
    — Видишь ли, я, как и минувшей осенью на Баках, не был уверен в том, что это она. Причём, если на Баках я не был уверен на 50 процентов, то здесь чуть ли не на все сто. Причёска, рост, черты лица — всё вроде похоже, и в то же время я смотрел на неё и думал, ну не может же та очаровательная девочка, какую я помню, настолько измениться!
   
    — Спросил бы у Митьки.
   
    — Я и спросил, когда мы, посидев пол часа с нашими незваным гостями, ушли с костра. “Лёшка! — воскликнул Митька, округлив глаза. — Какая же она стала страшная!” “Так это всё-таки она была?” — ещё раз спросил я, не желая верить в действительность. “Да она, она, — ответил Митька. — Я, правда, и сам её не сразу признал…».
   
    — И больше ты её не видел, да?
   
    — Да, больше я её не видел, — ответил я дочери, и, помолчав, добавил: — Не знаю, как сложилась её судьба. Но как бы там ни было, в моей памяти она навсегда останется той смуглой, невероятно красивой и чистой девочкой, какой я видел её первые два раза.
   
    А.Каштанов

январь-февраль 2001г.

 




комментарии | средняя оценка: 0.00


новости | редакторы | авторы | форум | кино | добавить текст | правила | реклама | RSS

Кондуктивные помехи измерения. Коаксиальный кабель кондуктивные помехи.. еще