Альманах «Снежный ком»

www.snezhny.com



Все включено | Белов Андрей | Юмор |

Все включено - Белов Андрей

Забрезжил рассвет, начинался новый день, как всегда, полный надежд и тревог, хотя, по сути, место, где я находился, не могло вселять ни надежд, ни тревог, ни забот — ничего, кроме душевной пустоты. И человеку здесь оставалось только мечтать, причем беспочвенно и никчемно. Остатками своего уже давно бессмысленного разума он мог охватить весь мир. Даже те его уголки, куда не то что не ступала нога человека, но перед которыми даже разум постоянно и в нерешительности замирал, боязливо оглядываясь по сторонам и не решаясь заглянуть в них, настолько это было для него дерзко и ему несвойственно.
 Итак, забрезжил рассвет, и новый день начинался. Он даже не начинался, а готов был начаться. Эту тонкую разницу понятий я чувствовал очень остро и обязательно просыпался именно в этот момент.
 Я встал с кровати, тапочки надевать не стал, тихонечко приоткрыл дверь в коридор, она как всегда предательски заскрипела, но ночная дежурная, склонив голову на стол, даже не пошевелилась. Прошмыгнув к черной лестнице, я спустился для предосторожности на один пролет, остановился, приоткрыл чуть-чуть окно и закурил — закурил, переминаясь с ноги на ногу: пол был цементный.
 Я стал вспоминать родной город, где когда-то на беду или на радость появился на свет. Наш город был самым обыкновенным провинциальным городом. Мне нравилось бродить по его кривым улочкам, когда-то названным по фамилиям домовладельцев доходных домов.

 Однажды я обратил внимание на объявление на двери одного из видавших виды домов. Из написанного от руки объявления следовало, что предлагались «Горящие туры: Чудеса в необитаемых уголках света»! Пригляделся. Ручка двери «под старину» была отполирована до блеска, что само по себе служило прекрасной рекламой. Хотя спустя время у меня возникло сомнение, что, может, ручку натирали специально.
Любопытство взяло верх, и я решил зайти внутрь. За дверью оказался полутемный коридор, слева и справа около каждой двери висела табличка, но разглядеть надписи из-за полумрака было невозможно, и я выбрал дверь в конце коридора, обитую потертым дерматином и без надписи, но над которой висела одна единственная лампочка.
Простая, офисная обстановка: стол, два стула, стеллаж с папками, настольная лампа. Под потолком абажур с лампочкой; такие абажуры были ещё в мое детство. В целом же обстановка располагала к тихой, задушевной беседе. Именно так выглядела обстановка в кабинете психотерапевта.
 Седоватый, с усами, бородкой и проницательным взглядом мужчина в поношенном, но аккуратно отглаженном костюме и с чуть распущенным и сдвинутым набок галстуком, увидев меня, улыбнулся и почему-то напомнил мне нашего выдающегося физиолога Павлова.
 Я смутился и сделал шаг назад.
 — Постойте, постойте, я уверен, что вы сделали единственный правильный выбор. Тем более что остальные двери так, для имиджа, — услышал я мягкий вкрадчивый голос. — Присаживайтесь.
 «И какой же это выбор, если реально существует только одна дверь, остальные, может быть, вообще нарисованные?» — подумалось мне. Почему-то вспомнился Буратино с его нарисованным на холсте камином, и на душе как-то повеселело, подобрело.
 Я присел на стул и приготовился слушать. Именно слушать, а не говорить. Мужчина представился:
 — Николай Федорович.
 Я тоже назвал себя.
 Беседа состояла в том, что хозяин кабинета, задавая вопросы, наблюдал за моей реакцией. Минут через сорок Николай Федорович огласил «диагноз»:
 — Все ясно… — удивить вас трудно. Именно для вас у меня есть прекрасный тур. Называется «С чего все начиналось». Кстати, — добавил он, — все включено. Тур горящий, и цена очень низкая.
 — Почему «горящий»? Не сезон, или кто отказался? — спросил я.
 — Нет, просто на него вообще нет спроса, — нисколько не смутившись, ответил хозяин кабинета.
 Сразу же вспомнилась моя мечта: куда угодно, пусть на два-три дня, пусть гостиница самая беззвездная, пусть без завтрака, лишь бы увидеть нечто. Я уже поверил этому «психотерапевту» — так я его окрестил про себя — и признал «диагноз» правдоподобным.
 — Да, беру! — решительно произнес я.

 Придя домой, я сразу же решил ознакомиться со страной, куда мне предстояло поехать.
 В справочниках и в Интернете мне удалось найти очень скудные сведения. Я узнал, что государство это островное с тропическим климатом и очень маленькое, существует только за счет туризма, находится в каком-то архипелаге, название которого для меня ничего не значило, да и на карте мира я не нашел ни архипелага, ни этого государства.
 «Да ведь у меня трансфер в обе стороны, и нечего забивать себе голову», — решил я… и успокоился.
 Я представил себя безо всего, разве что с фиговым листочком, с нечесаными, спутанными волосами и воткнутыми в них перьями какого-нибудь попугая, с взглядом, в котором была только одна, и она же главная, мысль: «Что бы съесть?» — нет проблем: сама природа заложила нам этот образ мыслей на уровне генов.
 Мои рассуждения прерывали звонки с предложениями купить что-нибудь для путешествия. Больше всего меня удивило предложение купить походный складной холодильник! Интересно, что инструкция к нему продавалась отдельно и достаточно недешево, поскольку считалась бестселлером. Я решил ограничиться только инструкцией к складному холодильнику и ничего больше не покупать.
 Помимо инструкции, я решил взять с собой и блок любимых сигарет.
 В аэропорту выяснилось, что рейс с пересадками, и позже я обратил внимание, что к конечному пункту в самолете никого не осталось из тех, кто сел на самолет вместе со мной в самом начале. Я сидел у иллюминатора, и разноголосая речь на непонятных мне языках вызывала у меня чувство заброшенности черт знает куда.
 Полет предстоял долгий, и я уткнулся в инструкцию. В инструкции была указана последовательность разборки собранного холодильника, и, поскольку холодильник продается в разобранном виде, то для лучшего понимания рекомендовалось читать инструкцию задом наперед.
 Наконец я уснул и проснулся, когда самолет уже совершил посадку.
 В аэропорту меня встретил абориген с табличкой, на которой было написано «С чего все начиналось». Ну что ж, наверное, здесь так принято, да и ошибиться было нельзя: с таким туром был только я.
 Мне любезно предложили оставить мою сумку в офисе и выдали более удобный небольшой рюкзак. Помимо того, что уже было в рюкзаке, я положил в него блок любимых сигарет.

 Сколько мы плыли на лодке, я точно сказать не могу. Солнце припекало, океан был спокоен. Под монотонное гудение лодочного мотора я задумался — так, ни о чем — и задремал.
 Очнулся я оттого, что абориген тряс меня за плечо. Я осмотрелся. Мы приплыли к острову с пальмами и белоснежным песком. «Рай», — подумал я. Провожатый похлопал меня по плечу и показал рукой в сторону острова: мол, туда. Я с удовольствием сошел на берег и ступил в этот девственный мир. Девственность нарушал только сам абориген со своей лодкой. И, в свою очередь, я помахал ему рукой в сторону океана.
 Абориген оттолкнул лодку от берега, и мне ясно представилось, что от меня оттолкнули весь тот мир, все человечество с его повседневными заботами и суетой. Я лег на песок и стал наблюдать, как лодка уходит все дальше и дальше от берега. Я смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку, а затем и вовсе исчезла.
 Так я остался один.
 Одиночество меня не пугало. То я испытывал необъяснимую радость, будто в детстве, когда радуешься просто потому, что живешь, то, глядя на бескрайний океан и облака, проплывавшие надо мной, пребывал в лирическом настроении, то я становился задумчивым, когда набежавший легкий ветер лениво перешептывался с листьями пальм. И набегающие волны, и облака, и ветер — все это было так не похоже на тот далекий мир, откуда был я сам. Меня охватило чувство гармонии с этим миром. По берегу сновали неизвестные мне птицы, то убегая от нахлынувшей волны, а то догоняя отступающее море; крабы, быстро перебирая ножками, спасались от набегающего океана, когда его волны накатывали на берег...
 «Всего-то каких-то несколько дней...», — с грустью думал я. И эти дни казались мне днями, которые предстоит провести в раю.
 Насладившись одиночеством и заброшенностью, я решил заглянуть в рюкзак и выяснить, что же я имею для начала своей робинзонады. Были там блок сигарет, который я сам же и положил туда, а еще зачем-то лавровый лист, причем много. Я стал лихорадочно шарить по рюкзаку — посуды, консервного ножа... впрочем, и самих консервов не было, а главное, не было спичек, и вообще больше ничего не было.
 «Ну что же, — подумал я, — несколько дней можно и потерпеть без сигарет, тем более что сколько курю, столько и мечтаю бросить, впрочем, как и каждый курильщик. Пресная вода должна быть, раз есть растительность. А поскольку есть пальмы, должны быть какие-нибудь плоды, хоть что-нибудь: финики, бананы... ну что-нибудь».
 Наивный! Мне казалось, что этот мир принадлежит мне, и я был полон оптимизма и какой-то детской бесшабашности.
 Воду я нашел быстро. Стоило мне отойти от берега и зайти под пальмы, я услышал шум ручья. Ручей был небольшой, вода — прохладная. Напившись из ладоней, я пошел посмотреть русло ручья. Ручей, весело выбежав из леса и не добежав до океана, уходил в песок. Пройдя вглубь зарослей тропического леса, я, к своему удивлению, не обнаружил ни фиников, ни бананов — ничего, что можно было бы съесть. Только мелкие ягоды висели тут и там, но вид их был настолько непривлекателен: они были грязно-фиолетового цвета и издавали такой отвратительный запах, что даже попробовать их я не решился.
 «Ну, прибрежные деревья — это еще не весь остров», — подумал я и запланировал на завтра сделать основательную вылазку по острову.
 Начало смеркаться. Я решил ночевать здесь же, на песке, мне казалось это романтичным. День уходил, небо гасло, океан засыпал — наступала ночь. Проступили звезды. Луна пока не взошла. Я лежал на спине, разглядывая незнакомые созвездия, и удивлялся, насколько же бесконечен мир вокруг нас… Мы не видим этого, живя в городе: нам некогда поднять к небу свой взгляд и задуматься пусть на мгновение — суета, суета, суета...
 Проснулся я оттого, что кто-то перешагнул через меня! Да, да! Именно перешагнул, причем, чуть не споткнувшись. Луна так и не взошла, и звезды давали света ровно столько, сколько хватало, чтобы угадывать вокруг себя очертания. Мир вокруг меня стал полон враждебных, как мне казалось, звуков. Силуэт метнулся в обратную сторону, перешагнул через меня еще раз и стал наклоняться ко мне, урча хотя и тихо, но очень недружелюбно. Страх сковал меня, я лежал ни жив ни мертв. «Оно» — я это явно почувствовал — начало обнюхивать меня с ног. По мере того как существо продвигалось к моей голове, все во мне сжималось и я представлял собой сплошной комок ужаса. Я ощущал себя так, как голый ощущает себя среди ядовитых змей.
 И наконец существо приблизило свою морду к моему лицу. Я не дышал. Страх парализовал меня, и я не мог не то что вскрикнуть, но даже закрыть глаза, и, широко раскрыв их, пытался в темноте разглядеть хотя бы очертания. Как это часто бывает в минуты страха, мы раскрываем глаза как можно шире, чтобы как можно отчетливее разглядеть этот самый страх, вместо того чтобы зажмурить их. Какая-то необъяснимая сила заставляет нас стараться увидеть то, что видеть нам совсем, казалось бы, и не нужно, но мы упорно вглядываемся в этот страх и не можем не то что отвести взгляд, но и закрыть глаза. Как во сне, когда нам снятся кошмары.
 Во тьме я не мог разглядеть ничего, кроме силуэта. Но я чувствовал по запаху и интуицией, что морда и все тело существа покрыты щетиной, глаза маленькие, злые и из пасти стекает слюна — стекает прямо мне на лицо и грудь. Мгновенно мне вспомнились мои тщетные поиски еды на этом острове, и мысль: «Чем же питаются они?» — вспыхнув в голове, стремительно ушла куда-то в пятки. От нечеловеческого напряжения всего моего существа сознание готово было покинуть меня, но... вдруг «оно» лизнуло меня в лицо и скрылось. Так и не придя в себя, в кромешной тьме я стал отползать, пятясь спиной туда, где, по моему расчету, были пальмы. Через какое-то время спина моя уперлась во что-то твердое, и поскольку на острове я видел только пальмы, я и решил, что наконец-то хотя бы пальма защитит меня, пусть только со спины. Внутренний голос спросил: «Ты уверен?» — и, чтобы хоть так поддержать оптимизм в компании, ведь теперь нас было… двое (на необитаемом острове внутренний голос тоже в счет), я твердо сказал: «Да!».
Это было достаточно опрометчиво и самоуверенно с моей стороны, поскольку тут же то твердое, на что я опирался, отодвинулось куда-то в сторону, и я, потеряв опору, упал назад, а поскольку вокруг разразилась целая какофония неизвестных и, как мне казалось, угрожающих звуков (уханье, стрекот, шипение), то бросился бежать сломя голову в противоположную сторону от шума океана. В кромешной тьме я тут же ударился головой обо что-то твердое — надеюсь, что я нашел наконец-то пальму — и потерял сознание.
Пока я лежал в полусознательном состоянии, мне показалось, что что-то выглянуло из темноты ночи откуда-то слева: что-то, как мне представлялось, очень гнусное, и отвратительно любезное, и столь ехидное, что, если бы я смог выговорить: «Как же я попал сюда? — наверное, прозвучал бы ответ. — «Сами-с… сами-с и купили тур, а теперь извольте-с». Рожа, как мне показалось, вдруг улыбнулась и исчезла. Вокруг были только какие-то тени и неясные образы. Мне казалось, что то и дело ко мне подходили, меня обнюхивали, не раз что-то склизкое переползало через мои ноги, противно извиваясь, что-то дышало мне в ухо. Остров был полон жизни. Я покорился судьбе и безучастно переживал все это действо. Только один раз я позволил себе возмутиться, когда почувствовал, что надо мной подняли правую заднюю ногу. Я так возмущенно и сильно шлепнул по щетинистому заду, что существо сразу растаяло во мраке, и еще долго различал я его недовольное и обиженное ворчание.
 Наконец инстинкт самосохранения отключил мое сознание, и я забылся в тяжелом сне.
 Проснулся я поздно. Солнце полностью вышло из океана — ничто не напоминало о кошмарной ночи: вокруг по-прежнему был «рай».
 Первое, что я почувствовал, был голод. Но первое, о чем я подумал, был огонь. Не хотелось провести еще одну ночь полностью беззащитным существом. Да и что скрывать, ужасно хотелось курить — успокоить нервы. Я стал вспоминать все известные мне способы добывания огня без спичек. Их оказалось три: дождаться грозы, когда молния ударит в дерево и зажжет его (это мне показалось маловероятным), высечь искру при помощи камней и поджечь для начала, например, сухой мох (это мне понравилось больше), и последний — добыча огня трением. Третий способ — тереть палочку о сухое дерево — мне представлялся уж совсем примитивным, и вообще душа к нему не лежала. Оставалось найти на острове кремень! К тому же пора было обследовать остров. Пока я понял лишь, что в прямом смысле остров необитаемым не назовешь, а значит, есть какая-то иерархия и — я содрогнулся, вспомнив понятие — пищевая цепочка.
 Напившись из ручья и воткнув в песок корягу, валявшуюся на берегу, я отправился в путь. Несмотря на ночные переживания, я был полон оптимизма. Я шел по прибрежной полосе песка и часто, но недалеко, углублялся в лес. С прибрежной зоны не видно было ни гор, ни скал, ни даже отдельных разбросанных камней. «Райский уголок, — подумал я и усмехнулся, — песок и пальмы».
 Ни одного куста ягод мне так и не встретилось, кроме тех, что я уже видел накануне, ни одного фрукта я тоже не увидел. Часто в лесу встречались мне те самые ночные твари. Разнообразие их было потрясающее, и при свете дня выглядели они совсем миролюбиво и даже смешно, однако в сумерках ночи вид их мог любому показаться кошмаром. Некоторых из них я гладил, а извивающиеся склизкие создания подползали и терлись о мои ноги. И несмотря на то, что я был сильно обижен на них за первую ночь, сама по себе мысль о том, чтобы съесть кого-нибудь из них, мне претила и была как-то негуманна, и я бы даже усилил — бесчеловечна.
 Вот так, даже твари могут радовать душу, когда ты одинок.
 Птиц на острове оказалось на удивление много. Я попытался поймать одну. Мне казалось это легко — ведь непуганые же создания. Но и непуганые, они подпускали к себе не настолько близко, чтобы схватить их, и я решил действовать по-другому. Прислушался к птичьему гомону, выбрал один повторяющийся звук и стал ему подражать. Постепенно я стал входить в роль самца, приманивающего самку. Почему звуки, издаваемые мной, были звуками именно самца, я объяснить не могу — это выше моего разума, это где-то на уровне подсознания. Так мне удалось подманить и поймать малюсенькую птичку. Есть там было нечего и, отпустив ее, я снова повторил все сначала.
 Теперь я представлял себя большой, сильной, красивой, а главное, жирной птицей, очень похожей на гуся в яблоках — так мне почему-то представлялось. Правду сказать, я никогда не то что не ел, но даже не видел гуся в яблоках. Голубая мечта!
Гордо расправив крылья, встряхнув хохолком и кивком головы забросив его налево набок, я издал призывный крик. Очевидно, есть уже хотелось не на шутку. Крик получился сильный, гордый, но нежный, от души, где-то местами даже любящий. Я отбивался от целой стаи птиц, которые налетели на меня и мне удалось схватить одну, по размеру напоминавшую если и не гуся, то курицу. И только я собрался продолжить свой путь, закинув рюкзак за спину, как некая сила подхватила меня, вцепившись в лямки рюкзака на плечах, оторвала меня от земли, приподняла и понесла вглубь острова. Я посмотрел вверх и увидел, что меня держит в лапах огромная птица. Но и для нее я оказался тяжеловат: с такой ношей, как я, ей удалось взлететь всего-то метров на пять. Именно поэтому, начав вначале дергаться и рваться, чтобы птица разжала когти, я сразу же оставил это занятие. Во-первых, надо было увиливать от кустов и деревьев, которые довольно ощутимо хлестали и ударяли меня, а во-вторых, внизу под нами был уже не гостеприимный тропический лес из пальм, а острые скалы, и я, наоборот, вцепился в лапы птицы, моля Всевышнего, чтобы она не выпустила меня из своих когтей. Как будто поняв это, птица сильнее сжала лапы, и когти с неимоверной болью вонзились в мои плечи: в глазах у меня помутнело.
Очнулся я оттого, что меня сильно ударило о склон какой-то возвышенности, затем, очевидно, птица напрягла последние силы, поднялась выше и перетащила меня через ее край и, наконец, нещадно поволокла по камням, и теперь уже всем телом я бился о камни: сил у птицы подняться еще выше уже, наверное, не было. Наверху, куда мы взлетели, было плато, почти ровное и заполненное небольшими озерами, вероятно, питающимися водами бивших из-под земли ключей. Вода стекала с плато небольшими водопадами и далее ручьями текла в разные стороны острова, предварительно образовав водяное кольцо вокруг плато наподобие водяного рва, окружавшего какую-нибудь древнюю крепость. Были и озера, из которых вода не вытекала. Вот здесь-то, вокруг этого естественного водяного рва, в большом количестве росли пальмы с различными плодами и раскинулись целые луга ананасов. Это было настоящее изобилие.
Птица явно не рассчитала своих сил. Куда она намеревалась лететь, я не знал, но тащила она меня к краю плато, внизу которого, как я уже писал, были острые скалы. Из последних сил я стал цепляться за все выступы, камни и редкие карликовые кусты, чтобы избежать неминуемой гибели. Птица, выбившись из сил, уселась на краю плато и, часто дыша, переводила дыхание, не забывая при этом цепко держать меня за плечи. Я посмотрел вперед, и крик ужаса застрял у меня в горле. Впереди, метрах в пятидесяти, за скалами я увидел гнездо и шесть маленьких, но таких же уродливых и агрессивных птенцов, как и их мамаша. Их головы были повернуты в нашу сторону, и из клювов стекала слюна. Доберись мы до гнезда — и эти шестеро в мгновение ока оставили бы от меня голый скелет. Нет! Я категорически решил не сдаваться без сопротивления: неожиданно рванулся из лап птицы с такой силой, что правая лапа оторвалась от меня, оставив у себя в когтях кусок лямки рюкзака, а левая просто разжалась. В этот момент наши пути разошлись, и я полетел вниз с плато, которое по высоте было уже далеко не пять метров, не соображая, где верх, а где низ, а птица, наверное, полетела к своему гнезду — видеть этого я, конечно же, не мог.
Падая, я цеплялся за все, за что только можно было зацепиться. Я благодарил судьбу, что был одет в джинсы, плотную куртку и что за спиной у меня был рюкзак, пусть и никчемный, по сути, но спасительный в данном случае потому, что прикрывал спину. Почему-то я вспомнил рекламные плакаты для туристов, отправляющихся на теплое побережье океана: шорты, босиком, с неизменной доской для серфинга. «Хорош бы я был сейчас, особенно с доской для серфинга?» — мелькнула мысль.
Больше всего пострадала голова: казалось, она пересчитала все выступы на спуске с плато. Впервые в жизни промелькнула мысль о том, что руки и ноги мне сейчас важнее головы, и я какое-то время пытался хвататься за выступы склона, ветки деревьев, кустарники редко покрывавшие склон. Я упал между острых камней на площадку, которая, наверное, всего-то была на полметра шире самого меня.
Некоторое время я лежал в полуобморочном состоянии и приходил в себя. Очнувшись, я стал подводить итоги моего так называемого воздушного путешествия: ноги, руки в сильных ушибах, но вполне способны двигаться; голова сильно болела, но соображала; про одежду сказать нечего, разве что теперь я был похож на человека, проведшего на необитаемом острове не один год; плечи все сильнее и сильнее жгло от ран, нанесенных когтями летающего монстра, и я совершенно не ориентировался, где я нахожусь: понятно было, что где-то в середине острова.
Когда я начинал свой путь от коряги, воткнутой в прибрежный песок, солнце, светило мне прямо в лицо. Меня сильно мутило, что я объяснил большой нервной нагрузкой. Одно очень радовало: то, что еда на острове была, и была в изобилии. Также я обратил внимание, что склоны плато имеют много больших и малых пещер, где, как я полагал, мне удастся укрыться. Святой! Я надеялся всем этим когда-нибудь воспользоваться.
Я приходил в себя и наблюдал, как два огромных зверя медленно и, казалось бы, дружелюбно расходились метров на десять-пятнадцать в стороны и, неожиданно повернувшись, неслись навстречу друг другу, чтобы с силой удариться головами, а иногда, промахиваясь, и боками. Неожиданно разойдясь в очередной раз, оба зверя повернули свои морды в мою сторону и вдруг одновременно понеслись на меня. Вот так и в нашем мире: не найдя причины ссоры, делают виноватым кого-нибудь третьего. И я понял, чем похожи разные миры: несправедливостью! Но рассуждать мне было особо некогда: надо было что-то предпринять. Отступать мне было некуда: рюкзак за спиной опирался на склон плато; склон был достаточно крутой, и пытаться лезть по нему нечего было и думать.
Я уже прочитал «Отче наш», глядя на небо, закрыл глаза, простер руки к небу и покорно ждал своей участи быть расплюснутым.
Так я стоял минуту или две, но ничего не происходило.
Чуть-чуть приоткрыв один глаз, я увидел нечто потрясающее.
Очевидно, звери закончили свои то ли брачные, то ли нет игры, зашли в заросли тех самых кустов с ядовито-фиолетовыми ягодами и стали тереться кровоточащими местами о кусты, причем делали они это, прижимаясь к кустам с двух сторон и раздавливая ягоды. Тошнотворный запах стоял, казалось, на всем острове. Надо отметить, что кустов этих на острове было в изобилии.
Морщась, сорвал я несколько ягод с ближайшего куста, раздавил и натер этой жижей плечи. Боль стала быстро утихать, и в конце концов, сняв с себя оставшиеся на мне лохмотья, я намазался кашицей из этих ягод весь, с ног до головы. Теперь я осознал, что такое рай: это когда очень плохо, а затем становится чуть лучше, но пахнет отвратительно. Как бы там ни было, но, когда я уже понял, что могу продвигаться дальше, нацепив на себя все оставшееся от одежды, я пошел, держа солнце слева от себя, надеясь выйти к океану посередине острова.
Два огромных зверя вдруг замерли и сквозь заросли, ломая все, что встречалось на пути, скрылись из виду.
Стоило мне сделать пару шагов, как в каждый мой кроссовок вцепилось по змее. Это были настоящие змеи, а не те склизкие создания, что напугали меня первой ночью: глаза у них были злые, тело покрыто чешуей, кончики хвостов нетерпеливо били о землю; к тому же эти гадины не теряли время зря: пока я стоял в оцепенении, они наползали, как чулок, уже не только на кроссовки, но и на ноги. Их намерения были понятны: заглотить меня всего с ног до головы и затем под тихий шум ручьев спокойно переварить в прохладе. Как эти две гадины собирались поделить меня — меня не волновало. Жизнь, только что блеснув надеждой, вновь обрекала меня на гибель. Когда я оглянулся вокруг, ища ту соломинку, за которую хватаются на грани отчаяния, я в ужасе увидел, что это еще не самые крупные экземпляры тварей: невдалеке были и больше.
От отчаяния я попытался скрыться в одной из пещер в склоне плато, но вспоминая, что произошло потом, до сих пор вскакиваю по ночам и затыкаю рот подушкой, чтобы не заорать «Спасите!!!»
Из пещеры, до этого момента тихой и спокойной, с ужасным шипением стали выползать целые стаи и выкатываться множество клубков змей; там, в пещере, очевидно, было их гнездо, где они размножались в прохладе и сырости.
Меня сбила с ног, подхватила эта стихия гадов, и, кувыркаясь, я понесся навстречу судьбе, не ориентируясь в пространстве. Я слился с этой необузданной стихией и был так же, как и они, весь покрыт отвратительной слизью.
И вдруг все стихло, а минуту спустя с еще большим шипением клубок покатился обратно к пещере. В этом хаосе мне все же удалось поднять голову и увидеть, как навстречу нам к плато двигалась целая стая бескрылых существ на длинных ногах и с длинным клювом. Мелких змей они очень ловко выуживали из клубков и проглатывали, как лягушек наши родные цапли, змей крупнее ловко ударяли клювом по голове, и те оставались лежать без движения. Я понял, что один такой удар клювом будет стоить мне жизни, неимоверным усилием я вырвался из клубка змей и со всех ног ринулся бежать обратно, в змеюшник в пещере. Я бежал столь быстро, что опередил всех гадов. Причем тоннель, по которому я бежал, имел постоянный уклон вверх. Напуганный всем происшедшим, я бежал так, что остановить меня могло лишь чудо. Чудо не заставило себя долго ждать, и, ударившись головой в полной темноте о какую-то преграду, в полусознательном состоянии я сполз на землю и оказался сидящим, прислонившись спиной к этой самой преграде. Придя в себя, я понял, что забежал слишком далеко (ни одного выхода из пещеры не было видно) и что мне придется двигаться в пещере на ощупь. «Ты выберешься?» — спросил мой внутренний голос. И чтобы подбодрить нас обоих, я уверенно сказал: «Ты еще сомневаешься?» А про себя подумал: «Только бы дно пещеры не было покрыто мелкими камнями, а то без обуви мне придется туго». Так именно и подумал «мне»; внутреннему голосу было все равно, в кроссовках я или нет. «Ух, нахлебник!»
Тщательно ощупав все вокруг, я обнаружил, что все поверхности слишком гладкие и, скорее всего, это были пещеры, промытые когда-то водой, а вода, как известно, течет вниз, если только ее не выталкивает какое-то давление. Я решил идти вниз по тоннелю. Как бывалый путешественник, я знал правило перемещения по лабиринтам: идти, все время держась одной и той же рукой за одну и ту же стенку тоннеля. Если бы лабиринт оказался замкнутым, то надо всего-то сменить руку и стенку. Плато, как я видел сверху, было не очень большое, и я рассчитывал выйти на свежий воздух уже в скором времени.
Итак, дорога вниз по тоннелю. Главным препятствием оказалось то, что все стены, а главное дно, оказались крайне скользкими, а места на моем теле для новых синяков уже не было и кроссовки совсем бы не помешали. Но что думать о том, чего нет, и я медленно, но самоотверженно, постоянно набивая новые синяки на старые, продвигался вперед. Я был не один здесь: постоянно мимо пробегали в разные стороны какие-то существа, то ли они хорошо видели в темноте, то ли в панике метались по лабиринту. Некоторые из них как собачонки увязались следом за нами. Я не возражал.
Неожиданно мне пришла в голову мысль о том, что вода из озер, из которых не выливались ручейки и речушки, накапливаясь в них, может время от времени, ища выход, прорываться вниз, внутрь тоннеля, и от этой мысли мне сразу стало как-то не по себе. «Ну да ладно: все это дела вероятностные, и зачем о них рассуждать лишний раз, пугая себя», — подумал я. Иногда сверху через разные отверстия в тоннель проникал свет. Когда отверстия были большие, я неизбежно останавливался, смотря с тоской на серое небо, сплошь покрытое моросящими облаками.
Вдруг я уловил шум приближающейся воды. Прислушался. Шум нарастал и очень быстро. «Если только перед нами тоннель не раздваивается, то вся мощь водяного потока пойдет через нас». Судя по тому, как быстро исчезли все животные, увязавшиеся за нами, стало понятно: вода пройдет именно здесь.
Далее, не дав даже выйти из столбняка, охватившего меня от этих мыслей, поток воды ударил в спину, подхватил меня сзади, и, кувыркаясь и пытаясь вовремя глотнуть воздуха, я понесся в неизвестность, прикрывая руками голову; все происходило в кромешной тьме. Несколько раз мне удавалось ухватиться за выступы в стенах тоннеля, надеясь, что в конце концов поток воды пойдет на убыль, но сил каждый раз не хватало, да и стены были скользкими, и я снова несся навстречу судьбе. Неожиданно впереди появился свет, но не из конца тоннеля, а сверху, из очередной ниши. То, что я увидел, заставило вспотеть меня даже в воде: тоннель сужался, и поток, закручиваясь в воронку, уходил вертикально вниз. Мгновенно вспомнив, что само плато невысокое и я уже достаточно спустился вниз, мелькнула надежда, что до выхода из плато мне, может быть, удастся задержать дыхание. И все-таки перед самым сужением тоннеля, где вода образовывала водоворот, мне удалось упереться ногами в два выступа в стенах, и какое-то время вода уходила вертикально вниз между моих ног. Понимая, что долго мне так не выдержать, я ощущал себя висящим на канате, который медленно, но неуклонно рвется. И все же я последний раз глотнул воздух в легкие, когда камень, катившийся вместе с потоком, ударил мне по ноге, сбил ее с выступа, и я упал в самый центр воронки. Крутясь как волчок, я все-таки чувствовал, что тоннель продолжает сужаться. «Рюкзак! — мелькнула у меня мысль. — Сбросить». И тут же вторая мысль: «Спички!» Впрочем, снять его со спины было все равно невозможно. И все-таки я застрял — застрял на самом выходе из тоннеля: это я понял по тому, что вода вокруг меня стала светлой. Я уже не мог обходиться без воздуха и, вспоминая прожитую жизнь и почему-то доску для серфинга, начал выпускать воздух изо рта, надеясь хоть на мгновение отсрочить роковой час. Тем не менее напор воды нарастал, и я вздохнул в тот самый момент, когда вода вытолкнула меня из тоннеля. Поток воды еще катил меня по земле, но я уже впадал в беспамятство.
Очнулся я лежащим на берегу океана. Набегающие волны приятно охлаждали ноги, избитые в кровь. Рюкзак каким-то чудом удержался на спине даже на одной лямке, что меня очень порадовало: все-таки там был блок моих любимых сигарет и спички. «Вот он, спасительный океан, и отходить от него нельзя ни в коем случае. Рай — только в прибрежной зоне!» — первое, что пришло мне в голову.
У меня не было обиды на аборигенов: по всей видимости, никто из них не заходил так далеко вглубь острова, а со стороны остров казался тихим, безмятежным, типичным «райским уголком», каких в этой части океана тысячи.
«Наверное, «все так и начиналось», когда весь окружающий мир был враждебен человеку?»
Так или иначе, но я пересек остров по диаметру, теоретически сэкономив массу времени. Осмотрев себя, я пришел к выводу, что вполне соответствую виду человека, проведшего долгие и нелегкие годы вдали от цивилизации: одежда моя представляла собой лохмотья, за спиной висело на одной лямке что-то вроде котомки, весь я был покрыт синяками и ссадинами. «Волосы? Есть ли еще, куда воткнуть разноцветные перья попугая?» Осторожно проведя ладонью по голове, мне показалось, что волос стало намного больше, настолько они были немытые и торчали во все стороны.
Итак, облизнувшись от вида изобилия плодов и не в меру испытав массу эмоций, я оказался у разбитого корыта: ни огня, ни еды, ни надёжного убежища у меня так и не было.
Повернувшись спиной к солнцу, я медленнее, чем хотелось бы, продолжил свой путь вокруг острова по краю смоченного морской водой песка, поскольку был босой, а идти босому по сухому раскаленному песку было невыносимо... Через какое-то время вдалеке я увидел корягу, воткнутую в песок, я подходил к тому месту, откуда начал свой путь. Повеселев, я ускорил шаг. Голод теперь не так мучил меня. Наверное, началась та стадия, которая у врачей называется оздоровительным голоданием.
К моему крайнему удивлению, рядом с воткнутой палкой сидел человек, и перед ним горел костер.
Я немного углубился вдоль красивого ручейка: хотелось еще раз ополоснуться и привести себя хоть в какой-то порядок.
Вдоль берегов ручья была большая поляна травы нежно-зеленого цвета. Английская лужайка — не иначе. Травинки плавно покачивались, и по всему полю пробегали волны из-за легкого дуновения ветерка. Залюбовавшись этой идиллией, я тихо шел по лужайке, наслаждаясь еще одним райским уголком. Ближайшие к моим ногам травинки нагибались в их сторону и были немного липкими, затрудняя мое передвижение. Нагнувшись над ручьем, я умыл лицо, руки, обтер влагой все, что на теле можно было обтереть. Теперь я чувствовал себя гораздо лучше. Посидев еще какое-то время на берегу ручья и полюбовавшись им, я решил идти дальше. Господи! В который раз за сегодняшний день я проклинал себя за беспечность и легковерие: я не мог пошевелить ни одной частью моего тела — травинки, а скорее мириады мелких липучих лиан, сковали мое тело и были уже в волосах на голове.
И вдруг я увидел колонну кочевых муравьев шириной метра два. Размеры их достигали сантиметров пять, может больше. Я вспомнил, что в тропических странах их считают самыми опасными хищниками и что они съедают все на своем пути. И все это двигалось на меня. Мне ничего не оставалось, как применить уже много раз используемый за сегодня способ: сжаться в комок, зажмурить глаза и молиться. Так я и сделал.
 Мне казалось, что я слышал топот сотен тысяч ног и недовольное ворчание муравьев. Меня же они использовали, как естественный мостик через ручей, только чуть-чуть в самом конце ручья сцепившись между собой, чтобы образовать недостающий кусочек мостика между моей головой и другим берегом.
 Когда все стихло, я огляделся вокруг. Путь, по которому прошли муравьи, был совершенно голый. Ни одной травинки не осталось на нем. Радуясь неожиданному спасению, я оглядел себя, и, к моему удивлению, не нашел на себе ни единого кусочка ткани: я был голый, как Адам, но рюкзак был нетронутым. Очевидно, сильный запах лаврового листа оттолкнул кочевых хищников от него. «Пригодился-таки!» — радовался я. Очень скоро я почувствовал, что все тело саднило: очевидно, муравьи, продвигаясь, все же пробовали на вкус то, что попадалось им на пути. Я весь был красный, и тело щипало и чесалось все сильнее и сильнее.
Теперь уже свободный от пут коварной травы, я скинул рюкзак и побежал сломя голову к океану. Только нырнув в воду я понял, какую непростительную оплошность я совершил: соленая вода только усилила действие жжения от укусов муравьев и обожгла все тело, как кипятком, и я с диким воплем выскочил на берег, обратно, услышав за собой лязг чьих-то зубов. Я стоял на берегу и весь чесался, а акула плавала невдалеке от меня с нежным и плотоядным взглядом. «Бог мой! А где же рай?» — задал в отчаянии я себе вопрос, который сам по себе уже был риторическим, и прикрыл причинное место пальмовым листом, предварительно прислонив лист ко всему, к чему только можно было прислонить, чтобы проверить, ни выкинет ли он чего-нибудь этакого, угрожающего мне.
И тут я заметил диких кошек размером приблизительно раза в два больше обычных. Их было шесть. Возможно, они жили недалеко от центра острова, в заливных лугах, и все это время следили за мной, ожидая, когда добыча совсем ослабеет, и не спеша сужали круг.
Но! Я был уже не добыча и даже не человек. Голый, с лысой головой (сожрали-таки муравьи), злой на все и вся, я почувствовал себя зверем. Пригнулся, дико зарычал, оскалил зубы и прыгнул на ближайших ко мне хищников. Двоих я разорвал в клочья в мгновение ока, остальные бросились врассыпную. Я еще долго не мог оторвать от себя добычу и все продолжал рвать зубами противное мясо. Откусывая большие куски, тут же проглатывал их и все никак не мог насытиться. Стая обезьян, сидевших на соседних пальмах, с диким воплем унеслась куда-то.
Расправившись с дикими кошками, я продолжил путь, на ходу вытирая руки и лицо попадавшимися мне на ходу листьями.
 Человек у костра по-прежнему задумчиво сидел у огня. В надежде, что я не один на острове и что смогу наконец-то покурить, я стремглав, уже не обращая внимания на свой внешний вид, побежал к костру. Так устроен курильщик: он постоянно мечтает бросить курить, но стоит ему узнать, что у него нет самой возможности курения, как он готов свернуть горы, лишь бы убрать все препятствия.
 За все время, что я бежал, тот не обернулся ни разу. Он продолжал копошиться у костра даже когда я подбежал к нему вплотную. Во всем его облике было что-то до тоски знакомое и родное. Не придумав ничего лучше, я произнес: «Товарищ». Он задумчиво поднял голову, обернулся совсем в другую сторону, противоположную мне, было видно, что ему что-то послышалось, огляделся и снова увлекся ворошением углей в костре.
 Я попытался взять его за плечо, и моя рука прошла насквозь, ощущая только легкий ветерок — даже не ветерок, а легкое движение воздуха. И тут он повернулся в мою сторону — я оцепенел — холодный пот сразу же покрыл мою спину. На меня… нет, нет, не на меня, а скорее, сквозь меня, смотрели мои же глаза. Это и был я, или, по крайней мере, мой двойник. Человек дальше продолжил копошиться у костра. Весь его облик был то резким, то немного расплывчатым, контуры его чуть вибрировали, как если бы я наводил на резкость фотоаппарат. Не в силах вымолвить ни слова, я сел на песок чуть позади него, чтобы не встречать этот взгляд. Человек был взлохмачен, в джинсах и кроссовках. Впрочем, что я говорю?! Он был точно такой же, как я, когда я только прибыл на остров, но во всем его облике было что-то отличное от меня. Было ли это видение на фоне потоков, поднимающихся от океана, как мираж, или это был плод моего воображения после пережитого сильного нервного потрясения — я так и не смог определиться. Одно я знал точно: этого быть не может, потому что не может быть — и все. Однако я почувствовал, что встреча придает мне некую уверенность, что огонь я обязательно должен разжечь и что сделать это я смогу.
 Придя немного в себя и успокоившись от первого шока этой встречи, я попытался еще раз привлечь к себе внимание фантома. Походил вокруг, помахал руками, покричал. Осмелев, бросил в костер, а потом и в мираж, горсть песка — никакого эффекта это не дало. Все это показалось мне незначительным по сравнению с тем, что рядом со мной был огонь. Мне тотчас представилось невероятным, чтобы я и тот, который был у костра, сидели бы просто так у огня и не курили. Именно это было для меня явным подтверждением того, что тот, кого я встретил, был или видением, или привидением, может, миражом, но уж точно не человеком, и уж тем более не мной.
 Подумав так, я достал пачку сигарет, выудил одну и, сунув первую попавшуюся под руку палку в костер, стал ждать. Палка не загоралась. Сунув, наконец, руку в огонь я обнаружил то же, что и тогда, когда пытался потрясти человека за плечо: рука моя не почувствовала ничего. Огонь не обтекал руку, а проходил насквозь, словно перед ним не было никакой преграды. Я спрятал сигареты снова в карман и подумал, что толку от такого общения не будет и надо все-таки самому разводить костер, пока еще не совсем стемнело. Но где? Рядом с фантомом? Ну уж нет! Я отошел к воткнутой в песок палке, заметьте, воткнутой мной же еще утром, но и здесь мне не понравилось. Сама мысль остаться на ночь рядом с чем-то нечеловеческим вызывала во мне страх. К тому же надо прибавить и жуткие морды тех самых, вроде миролюбивых тварей, которые обязательно появятся и этой ночью, да и забывать о тех, кто живет в центре острова, тоже не следует.
 «А если ночью этот мираж заговорит со мной?» — и от этой мысли мурашки пробежали у меня по спине.
 Но в какую сторону идти? Решил пройти подальше вперед, вдоль берега — на расстояние, которое подскажет мне интуиция. И только я двинулся в путь, как что-то мне показалось неправильным — не таким, каким должно быть. Я стоял около воткнутой в песок коряги и напряженно думал: «Что же не так?»
 Прошло некоторое время...
 Внезапно меня осенило, что когда утром я начинал свой путь, то от коряги и далее за мной оставались следы на песке — сейчас никаких следов не было! Оглянулся: следы были с другой стороны и вели вдоль берега, скрываясь за поворотом, откуда я и вышел сюда. Любопытство мое разыгралось, и я решил пройти назад вдоль берега, вокруг острова, по своим же следам. Не обращая больше внимания на меня же, сидящего у костра, и даже, более того, назло мне, т.е., конечно, ему, я решительно прошел сквозь костер и двойника и отправился в обратный путь вокруг острова. Песок был чуть влажный, и следы мои были хорошо видны...
 Азарт разгадки тайны следов настолько охватил меня, что я почти бежал, позабыв о голоде, желании курить, израненных ногах, набедренной повязке и не обращая внимания на животный мир острова. Больше на сегодня я не ждал приключений, и мне лишь хотелось дойти до места, где я высадился на остров. Так продолжал я свой бег некоторое время. И вот, когда, по моим подсчетам, я должен был уже добежать, из-за очередного поворота мне навстречу так же скорым шагом появился человек. Это была, как потом показала жизнь, моя последняя надежда встретить кого-нибудь на острове. Не сбавляя шага, мы быстро приближались друг к другу. Впрочем, я не очень-то и удивился, разглядев в человеке идущего навстречу самого себя. Я, то есть он, не сбавил шага, даже когда мы сблизились вплотную друг к другу. Я не выдержал и остановился и, видя стремительно приближающегося ко мне меня же, зажмурился. Эффект был тот же, что и при первой встрече с самим собой тогда, у костра: легкое дуновение — и, открыв глаза, я увидел удаляющуюся спину моего двойника.
 Темнело. В сумерках добежал я до коряги, воткнутой в песок. Утренние следы мои, как и полагалось им, тянулись от палки в обратную сторону. Вот только к ним прибавилась еще одна цепочка следов, как если бы некий человек, не приходя сюда, начал свой путь именно отсюда. Размышлять не было сил, и я — о разведении огня сегодня нечего было и думать — как был голый, так и заснул на песке.
 Проснулся я рано от утренней прохлады, которая намекнула мне, что от непогоды не застрахован ни один райский уголок на планете, а заодно и напомнила, что огонь для меня сейчас главное. Океан уже представлял собой не бесконечную гладь, а, скорее, страницы книг с бегущими и завивающимися по ним строчками замысловатых букв.
 Итак, я решил добыть огонь. Ждать грозу, т.е. молнию, мне представлялось ненадежным; идти в центр острова искать кремень я ни за что не решился, и я стал действовать так же, как древний человек из книжки о первобытных людях, прочитанной в далеком детстве: стал крутить ладонями палочку, чтобы она терлась о кусок бревна. Занятие это мне показалось совсем несложным, и я, насвистывая, взялся за дело с энтузиазмом. Чувство голода совсем пропало, во всем теле была необыкновенная легкость, и можно сказать, что душа пела. Вот только то тут, то там приходилось почесать тело, хотя зуд и краснота быстро уменьшались. Чуть прохладный ветерок еще больше поднимал настроение.
 Я задумался о древних: «Почему же считается, что именно изобретение колеса является величайшим изобретением древнего человека? И круглые камни, и камни, катящиеся со склона горы, камни и палки, случайно попавшие под перетаскиваемое, например, с места на место, тяжелое бревно — все это могло навести древнего человека на мысль о пользе колеса. Именно лень двигала во все века прогресс, который в результате облегчал труд человека, уменьшая затраты его труда. Другое дело огонь. Никакая молния или искра, случайно выбитая от удара камня о камень, не могла даже близко привести к мысли о том, что трением можно добыть огонь. Вот истинно величайшее изобретение человечества — добыча огня трением!»
 Шло время. Никакого намека не то что на огонь, но и на дымок, не появлялось; энтузиазм, борясь с отчаянием, постепенно стал уступать в этой борьбе. Окончательно душа перестала петь только через три-четыре дня безуспешных попыток; со счета дней я стал сбиваться. Ладони, истертые в итоге в кровавые мозоли, удавалось успокоить в холодном ручье и заживить растертыми фиолетовыми ягодами, но пить приходилось не из ладоней, а по-собачьи — лакая воду.
 «Нет, определенно нет! Добыча огня трением, если и была прогрессивным шагом человечества, в итоге оказалась тупиковым путем в истории. И в тупик этот именно я, именно здесь, на острове, и уперся!» — так, или примерно так, ругал я себя и всю историю человечества и оправдывал свою немощь в борьбе за выживание.
 На этом мысли в моей голове иссякли, и я решил еще раз прогуляться по острову.
 На небе появились облака, и гребешки на волнах стали курчавее и взрослее, ветер с моря посвежел.
 «Если разыграется шторм, лодка за мной не придет, пока погода не прояснится», — лениво подумал я.
 Я брел вдоль берега острова, глядя только под ноги. Сразу же за первым поворотом я увидел множество человеческих следов, сливающихся в хорошо натоптанную тропинку. «Наверное, теперь, появление двойников уже не было связано именно со мной. Они появлялись и от встречи друг с другом», — отметил я.
Пока я шел к «человеку у костра», так я назвал его, двойники то и дело попадались мне на глаза: кто-то обгонял меня, кто-то плелся позади, некоторые стояли по двое, по трое и беседовали между собой. Я попытался присоединиться к беседе одной группы двойников. Подошел поближе и сказал: «Извините, не подскажете ли?..» На мгновение они замолчали, и неожиданно один из них подвинулся так, словно заслонял спиной меня от двух других. Так повторялось каждый раз, когда я пытался встрять в разговор. Поняв, что из моей затеи ничего не получится, и прокляв в душе недружелюбный и отторгающий меня остров, я пошел дальше. В конце концов, цель моя была отнюдь не поболтать с самим собой.
 «Он» все также сидел у костра, только вид у него был недовольный и нахмуренный. Обойдя вокруг костра и не найдя ничего, что бы указывало на способ разведения огня, в крайней озадаченности сел я на песок и задумался. Идти мне было некуда и незачем. Там, откуда я пришел, меня ничего хорошего не ждало. И вдруг человек бросил едва уловимый взгляд куда-то в сторону. Я оглянулся: там лежал мой рюкзак с оторванной лямкой. Я лихорадочно начал — в который уж раз — обшаривать его, слабая надежда мелькнула у меня. И вот тут-то я и увидел под клапаном рюкзака малюсенький карманчик. Медленно-медленно я стал ощупывать ткань. Что-то твердое, не поддающееся под давлением пальцев, лежало там. Терпение мое иссякло, и я решительно заглянул в карман...
 Как мне удалось столько дней не замечать этот кладезь моей последней надежды? Почему, несмотря на то, что в моем туре «все включено», я сразу же смирился с тем, что меня лишили пусть единственной, последней, но надежды?
 Да... там лежал... коробок спичек! И хотя спичек было только три — по сравнению с нулем это была бесконечность. Три! Целых три шанса не просто выжить, а зажить по-человечески!
 Погода, тем не менее, начала быстро портиться. Как ни старался я быстро дойти назад, силы были не те, да и меня начинало знобить, дошел я только затемно. На небе не было ни звезд, ни луны; все небо затянуло тучами. Я не мог разглядеть океан, но по рокоту волн понял: миролюбивых завиточков-барашков на них нет, и лодка в ближайшее время не придет. «Ветер всегда будет дуть с океана, ведь это остров», — последнее, что я подумал, прежде чем забыться в тяжелом сне.
 Мне снился голод. Мне снилось, что океан выбросил на прибрежный песок консервную банку — пустую консервную банку без этикетки, но с остатками кем-то искромсанной крышки. Что такое консервная банка там, дома? Так — мусор. Здесь же это был отклик цивилизации, далекой и вожделенной. Это было чуть ли ни послание от всего человечества со словами: «Верь, что мы есть и что ты по-прежнему принадлежишь человечеству, ты не изгой, не отторгнутый всеми странник — ты путешественник, взявший на себя чуть больше, чем тебе под силу. Но это же твой выбор!»
 Мне представлялся долгий путь банки до пустынного, затерянного в пространстве и времени берега этого острова. Фантазия моя уже во сне, в полубреду, рисовала изысканные яства, которые я находил внутри каждый раз, вновь открывая банку. То это были оливки, то персики в собственном соку. Но даже когда это была просто килька в томате, то и она представлялась мне пределом мечтаний.
 Просыпался я тяжело. Тело ломило. Сначала я услышал собственный вздох, потом ощутил жжение в стертых ладонях рук. Долго я не мог понять ощущения своего тела: его ломило, но ломило все целиком, без ощущения отдельно рук и ног, или даже головы. Пытаясь пошевелить ногой, я шевелил правой рукой, а попытавшись сжать кулак, повернул голову. И жар — сильнейший жар. Я весь горел, и мой больной, воспаленный мозг только и удивлялся: «Почему в этой ненастной полутьме я не свечусь?»

 Где-то там петух уже прокричал три раза. Хозяйки после утреннего подоя выгоняли скотину. Председатель выехал на джипе в поля посмотреть, как идет покос. Заводской гудок призывал рабочих встать к станку. Менеджеры по продажам, оторвав с похмелья ухо от подушек, торопились прижать его к телефонной трубке в офисе. В проходной завкадрами из-за угла, спрятавшись и с нетерпением, подкарауливала опоздавших. Торговки на рынке, задорно переругиваясь, весело и сноровисто разбавляли сметану и честно натруженной рукой раскладывали творог из одной бочки по меньшим бочонкам с надписями: 3%, 9% и 18%... пробка на въезде в город растянулась на три километра...
 Где-то там, далеко-далеко, начинался новый день.

Наконец, медленно я стал осознавать реальность. Итак: буря, ливень, три спички и ... «Лодка не придет». Почему-то мне в голову пришла нелепая мысль: «А как же двойники-фантомы, где-то они пережидают непогоду?» Они казались мне такими родными, как я сам себе.
 Натерев руки и все тело фиолетовыми ягодами, я почувствовал облегчение.
 Дождь лил плотной стеной. Я отполз под пальмы с густой кроной, но все было настолько пропитано водой, что, по сути, мой маневр ничего не изменил, разве что капли стали крупнее, хотя и падали реже. Голод! Голод мутил мое сознание. Механически, не думая, подтянул рюкзак к себе, пошарил, нашел пачку лаврового листа, разорвал зубами и горсть сунул в рот. Почему он оказался в рюкзаке, зачем? И только разжевав, я понял зачем: лавровый лист не только заглушал сиюминутный голод, но и вызывал отвращение к пище вообще, отбивая желание когда-либо и что-либо есть. Да, это был так называемый НЗ — неприкосновенный запас на крайний случай. Мысленно я произнес анафему голоду и благословение провидению и тому, кто положил лавровый лист в мой рюкзак. Далее мысль привела меня к тому, что я не столь уж одинок в этом мире и, в общем-то, мир прекрасен.
 Солнце полностью взошло над горизонтом. Взглянув на берег, я с удивлением заметил, что весь берег истоптан следами и что тут и там ходят двойники — то поодиночке, то группами. Некоторые стояли и беседовали друг с другом прямо под дождем. «Что им дождь? Он проходит сквозь них, даже не намочив одежды». Прислушался. Разговор шел о том, класть ли сырые ананасы в кипяток или в холодную воду перед тем, как их варить...
 Было ли это наяву или в бреду — я затрудняюсь сказать. На душе было тоскливо, и я чувствовал себя совсем потерянным. Я видел вокруг пальмы, увешанные фруктами, костер, в котелке варились ананасы, приправленные лавровым листом. Фантомы стояли вокруг костра, и то и дело кто-нибудь из них протягивал руку к котелку. С криком: «Рано, рано!» — я бил по голодным трясущимся рукам... И снова забылся, или это и было в забытье?..
Иногда сознание прояснялось: «Дождь, дождь... Я счастлив. Жизнь удалась. Остров. Дождь. Голод. Счастлив. Лодка не придет. Сознание или безумие?»
 Очнувшись в который раз, я понял, что лежу на спине и под головой у меня рюкзак. Что-то фиолетовое расплывчато раскачивалось надо мной. Открыв рот, я ловил капли дождя, спадающие с деревьев и кустов, у меня начинались галлюцинации: куст надо мной слабо светился и был в фиолетовом ореоле. Из-за сильного порыва ветра куст начал трястись. Вместе с каплями дождя мне в рот стали падать ягоды, я, не раздумывая, разжевывал их и глотал.
 На мгновение я опешил, слезы радости, потекли у меня из глаз. Всю свою жизнь я не признавал стереотипы и даже относился к ним как к чему-то недостойному разумного человека, который не должен думать такими примитивными категориями. И сам же повелся на поводу стереотипа: отвратительный вид, цвет, запах напрочь исключили из моего сознания саму возможность рассматривать эти ягоды как потенциальную пищу. А ведь все было на виду: весь остров порос этими кустами, животный мир прибрежной зоны острова крайне многообразен и насыщен; друг друга они не поедали: значит травоядные; в центр острова им, как и мне, нельзя: там хищники! Значит? Значит, все они питались именно этими ягодами. Я радовался, плакал и ругал себя последними словами. Ягоды были приятными на вкус, очень сытными и обладали целебными свойствами: заживляли раны, были жаропонижающими и болеутоляющими и еще только Всевышний знает, какими полезными свойствами они обладают.
Машинально я схватил нечто мелкое, похожее на ящерицу, пробегающее мимо меня, и, не задумываясь, сунул в рот, разжевал и проглотил. Вот тут-то я понял, что белковой пищей я обеспечен: ящерица была вполне съедобна, и они сновали везде, а на то, что они издавали жалостливые писки, я не обращал внимания. «Пищевая цепочка-с!» — оправдал я себя.

 Я быстро шел на поправку и уже через два дня был на ногах. Голова же моя сильно болела, и я постоянно боялся потерять сознание. И все же огонь мне был нужен: дождь, холод, и не мешало бы все-таки покурить. Вспышки зарниц. Во рту привкус лаврового листа и ананаса?! Кто-то трясет меня за плечо. Приоткрыл один глаз; второй не хотел смотреть на то, что творилось вокруг, и я его за это не осуждаю.
 «Огоньку не найдется, папаша?» — это был молодой и нагловатый фантом, напомнивший мне меня в юности.
 «Спички! — вспомнил я. — Еще есть шанс не сойти с ума на этом острове!»
 С трудом мне удалось собрать кучку полусухих палочек, лежавших под слоем опавших пальмовых листьев.
 «Осень! — подумал я. — Опадают листья. Скоро начнется новый театральный сезон».
 Сложив палочки «шалашиком», я достал спички. Сердце колотилось. Дрожащими пальцами вытащил спичку, чиркнул о коробок, и... пошипев секунды три, она смолкла.
 «У меня еще две спички», — подумал я, пытаясь подбодрить себя и вызвать у себя чувство оптимизма.
 Долго выбирал я место вокруг пальмы, где, на мой взгляд, было суше. Снова сложил все шалашиком и чиркнул спичкой о коробок. Спичка прошипела, как и в первый раз. «Один два, три», — считал я секунды, надежда во мне стала угасать и тут… спичка вспыхнула! Я готов был поднести спичку к костру, но!.. Произошло то, что можно было расценить как Рок. Медленно с моей головы, по моему же носу стекла вода и, капнув на спичку, загасила пламя. Я клял себя, что, предусмотрев, казалось бы, все, не вытер собственный лоб.
 Сколько сидел я в оцепенении — не помню, оставалась одна спичка, и шансы развести костер теперь стремительно приблизились к нулю.
 «Но что толку в костре? Дрова надо где-то постоянно находить, а вокруг все насквозь промокло...», — уныло размышлял я.
 И… мысль! — простая мысль, вывела меня из оцепенения и заставила улыбнуться. Я махнул рукой «молодому и наглому» фантому, который тоже был босиком, приглашая его нагнуться ко мне и прикрыть меня от дождя. Решительно отодвинув костер в сторону, я достал последнюю спичку, чиркнул — и... мы прикурили. Прикуривая сигарету одну от другой, я испытывал чувство счастья — счастья, будто бы нашел выход из лабиринта, плутая много дней и отчаявшись увидеть дневной свет.

 Очевидно, я отвык от сигаретного дыма и мозг мой еще более помутился: «Колумб!» — пронеслось в голове, и я представил себя губернатором этого острова, и все двойники-фантомы занимаются переработкой ананасов: твари в центре острова на фантомы и ананасы не реагировали.
 Неожиданно фантомы устраивают забастовку.
 Плакат, на котором три профиля: пролетария, соединяющегося во всем мире, ананаса и мой.
 — Я-то тут причем? — кричу им. — Ведь вы же против меня бастуете?
 Слышен «Интернационал» и... «Валенки, валенки».
 — Отец родной, — говорит выступивший вперед активист профсоюза, — пощади, помилосердствуй, ананасы уже в рот не лезут.
 — Солененького поешьте...
 — Да где ж взять-то, отец родной?..
 Указ:
 «Сим, и потому, что «не лезут», высочайшим повелеваю выдать всем из золотовалютного запаса по банке соленых огурцов».
 Раздалось:
 — «Многая лета» и... «Валенки, валенки», — все разошлись.
 В толпе слышны слова:
 — Благодетель. Защитник...
 Фантомы продолжили работу.
 В результате очередной вспышки свиного гриппа на материке пропал весь урожай ананасов, курс ананасов в пересчете на доллар повысился, и дела на моем острове шли в гору. Была закуплена партия разноцветных кроссовок. Наконец-то я стал отличать фантомов друг от друга и, конечно, от самого себя, и наконец-то фантомы могли отличить себя друг от друга. Исчезла путаница между начальниками и подчиненными. Я, например, помнил, что в синей кроссовке с оранжевыми косыми полосками — бригадир, и наоборот...
 Разноцветные кроссовки внесли раскол и в единство борьбы рабочего класса против эксплуататоров всего мира, т.е. против меня!
 — Земля, земля, — закричал фантом, сидя в бочке на высокой пальме и указывая рукой в сторону океана. Очевидно, лодка у него ассоциировалась с большой землей — материком, куда мы все страстно желали попасть.
 Я вгляделся вдаль серого и ненавистного мне океана и сквозь пелену разглядел темную точку.
 «Лодка! За мной?» — подумал я, дожевывая очередную порцию лаврового листа.

 Дверь заскрипела, вроде как ее открывали. Я огляделся по сторонам: на острове дверей не было. Фантомы стояли вокруг меня и глядели грустно, будто прощаясь. Действительно, нам предстояло расстаться навсегда. Я ободряюще улыбнулся и спросил бригадира, того, что был в синей кроссовке с оранжевыми косыми полосками:
 — Как план? Успеете?
 Что-то звякнуло — что-то похожее на звук медицинского инструмента. Я съежился, глубже залезая под одеяло, и бригадир голосом нашей медсестры сказал:
 — Пора сделать укол и принять лекарство, а то через полчаса принесут завтрак.
 Я выпучил глаза на бригадира и спросил:
 — Какой укол, какой завтрак?
 — Ну-ну, не притворяйтесь, не в первый раз! — визгливо произнес бригадир.
 Лицо бригадира расплылось в добрую улыбку нашей медсестры. Передо мной стояла Клава, держа поднос, на котором лежали шприц и разноцветные таблетки.
 — Как всегда? — спросил я.
 — Да, — ответила сестра. — Кстати, вам тут принесли, — и положила на мой столик ананас.
 — Кто принес? — опять спросил я.
 — Да уж вам лучше знать, назвался Николай Федорович и просил как-нибудь зайти к нему.
 Я не стал спорить, принял укол и разом махнул все таблетки.
Когда Клава отошла от меня, я заглянул под кровать, заметил синюю кроссовку с оранжевыми косыми полосками, стоявшую рядом с моими тапочками, и высыпал из нее белый песок. Затем откусил кусок ананаса, оглянулся по сторонам, — никто меня не видел — достал из-под одеяла открытую пачку лаврового листа, сунул в рот несколько листьев и стал жевать, свернувшись под одеялом в счастливой и глупой истоме.

 Наутро, как всегда, я встал в предчувствии начала нового дня, осторожно приоткрыл дверь в коридор, она как всегда предательски заскрипела, и, прошмыгнув на черную лестницу, приоткрыл окно и в блаженстве закурил… от зажигалки.